— НКВД, мать вашу… — выдохнула она, задыхаясь, сжимая зубы. — Хоть бы форму новую выдали… Всё в пятнах, всё в пятнах, как после допроса.
В этот момент второй вылез из бетонной колонны, как тень на старом проекторе — рывками, с паузами, будто плёнку рвало прямо на глазах.
— Не подходи! — бросила Тамара, выставив вперёд наган, — но он, конечно, не остановился, тянулся к ней, как магнит к железу.
— Ключ наш, — снова эхом, теперь уже в несколько голосов, словно подвал вдруг стал многоголосым рупором.
— Да что ж вы одно и то же твердите, — сорвалось у неё, — как комсомольцы на собрании!
Щёлкнула спусковая — пусто, внутри только глухой щелчок. Патроны кончились. Тамара коротко выругалась, махнула наганом, со всей злости врезала прикладом прямо в зубы следующей твари. Череп треснул с неприятным звуком, куски костей посыпались на пол, как ореховая крошка, а сам этот… бывший человек, закачался, ухватился за бетон, словно надеясь остаться хоть тенью от человека.
Она отпрыгнула, тяжело дыша, кровь из раны горячей дорожкой скользнула под воротник, а из темноты уже тянулись новые руки, бледные, костлявые — будто вся Москва, забытая и выброшенная, решила вдруг вернуться за своим.
— Вот и всё, — выдохнула она, чувствуя, как голос превращается в горячий пар между зубами. — Без ключа останетесь, идиоты.
Но судьба решила добавить сюрприз. С потолка рухнула доска, сбила её с ног, воздух загрохотал, как будто вся Москва рухнула ей на грудь. Сверху — рёв, взрывы, будто кто-то объявил о начале штурма небес. Пол заходил волнами, мешки с мукой лопались, и в один миг вокруг всё стало белым, пушистым, как будто сама смерть решила испечь пироги к празднику. Тамара даже подумала: в другой жизни, при другой погоде, это могло бы быть уютно. Пирожки в аду, ага.
Но покой не про неё. Из облака муки поднялась третья тень — огромная, бесформенная, рука не рука, а щупальце осьминога. Существо метнулось, стиснуло ей горло так, что воздух сразу оборвался.
— Отпусти! — захрипела она, вцепившись в лом обеими руками. — У меня сегодня плохое настроение!
Щупальце сдавило сильнее. В глазах темнело, в ушах хлопнуло, как при резком наборе высоты. Она вслепую взмахнула ломом — попала. Раздался хруст, ослепила вспышка фиолетового света, и вся эта масса развалилась на дым, на пустоту, на небытие.
Тамара упала, кашляя и хватая горячий, пыльный воздух. Кровь бежала по лицу, по шее, по ладоням, пульсировала болью на каждом миллиметре кожи.
— Держись, доктор, — прошептала она, стискивая лом, будто это единственное, что держит её в этом мире. — Держись, гад, я к тебе иду…
Пол затрясся снова. Из угла донёсся топот, и на свет вышел четвёртый — тащил за собой арматуру, глаза светились, как лампочки «Ильича» на последних ваттах. Страшный, нелепый, упрямый — как сама старая Москва, если бы она умела злиться.
— Слушай, — хрипнула Тамара, поднимаясь, — я тебе сейчас объясню, что такое археология. Это когда копаешь глубже, чем положено!
Монстр рванулся к ней, схватил за волосы, и боль взорвалась в черепе, как гвоздь, вбитый молотком. Она взвыла, извернулась, ударила ломом в грудь. Металл вошёл с хлюпающим звуком — тепло, вязко, словно лом нашёл своё место в мире.
— Вот тебе раскопки! — выкрикнула она, вырывая лом, и монстр осел, фиолетовые отблески исчезли со стен, будто лампы сгорели одна за другой.
В подвале наступила тишина. Только пламя жевало обломки, где-то щёлкало разбитое стекло. Тамара стояла, покачиваясь, потом рухнула на колено, в горле — солёная кровь, во рту — пыль и гарь. Она подняла глаза к потолку — там, где зиял пролом, пробивался тусклый рассвет, будто где-то наверху наконец вспомнили о новом дне.
— Егор… — выдохнула она, голос еле держался. — Ну хоть бы раз… чтобы ты просто не полез туда, куда не надо.
Ответа не было. Только сверху доносился глухой гул — тяжёлый, ровный, будто дышал кто-то огромный, старый, весь из города, из бетона, из костей.
Она медленно поднялась, опираясь на лом как на костыль. Каждый шаг отзывался в теле болью, но останавливаться было уже нечем — за спиной всё равно только дым, кровь и обломки. В подвале месиво — тела, рваные тряпки, дым, золото, размазанное по стенам, словно кто-то пытался расписать ад, но не выдержал и ушёл, не закончив.
— Егор! — выкрикнула она, громко, надрывно, чтобы перекричать всё, даже самого себя. — Слышь?! Живой там?
Где-то глубоко-глубоко снизу, будто через километры земли, прошёл рокот — тяжёлый, длинный, похожий на выдох мира, который вдруг решил: «Пусть будет так».
— Живой, — прошептала она, неожиданно улыбнувшись, с тем упрямым теплом, что спасает даже во сне. — Значит, работать будет…
Она кинула взгляд на стол — карта уже дымилась, контуры Кремля плавились в огне. Вокруг лужи крови, муки, обломки прошлого и настоящего, всё вперемешку.
— Вот и всё, — выдохнула Тамара, делая шаг к пролому, — археология, мать её… Всю жизнь копаешь, а потом тебя самого закапывает.
Она ухватилась за край пролома, плечо взвыло от боли, но пальцы не разжала. Сделала вдох, словно собиралась прыгнуть в ледяную воду, и тихо, со злостью и надеждой, процедила сквозь зубы:
— Подожди, Егор… Иду.
И полезла вниз — туда, где под городом шёл свет. Золотой, ослепительный, неумолимый, похожий на пульс, на дыхание. На что-то, что ни закопать, ни остановить уже не получится.
Глава 53: Вихрь портала
Всё рухнуло в одно мгновение — потолок, воздух, сама логика. Из пролома, где только что была Тамара, вырвался ослепительный вихрь — свет, звук, ветер и что-то ещё, не имеющее имени, но жмущее на грудь, как тоска по дому. Его закрутило, как фантик в старом пылесосе: ни вверх, ни вниз — всё мимо, только больно и страшно.
Руны на теле Егора вспыхивали, трещали, гасли одна за другой, словно кто-то выключал сеть жизни в последний раз. Он висел в воздухе, болтая ногами, беспомощно, нелепо, будто ребёнок на качелях без точки опоры, и чувствовал: каждая кость, каждый нерв — стонут, просят пощады. Воздух выл, как турбина самолёта, только самолёт этот был весь из света и крови, без обшивки, без пилота, без шансов приземлиться.
— Катя! — крикнул он, стараясь перекричать этот ревущий, ослепительный вихрь. — Катя, чёрт побери, ответь!
И вдруг — женский голос, до боли знакомый, такой родной, что даже вихрь стал чуть тише:
— Егор! Иди к нам!
Он прищурился, силясь разглядеть сквозь свет, что-то настоящее, не иллюзию, не игру памяти. В самом центре вихря стояли фигуры — Катя, вся в сиянии, в руках младенец, рядом мальчик — сын, тянет к нему маленькие дрожащие ладони. В этом движении было столько отчаянья, что у Егора внутри что-то оборвалось и ушло навсегда.
— Не может быть… — прошептал он. — Ты ж умерла… Вы же ушли…
— Егор! — Катя плакала и смеялась одновременно, голос переливался от счастья, как весенний ручей после долгой зимы. — Всё будет! Иди!
— Иди… — машинально повторил он, цепляясь за каждую букву. — Да мне и идти-то некуда… Я тут парю!
Вихрь усилился, словно небо схватилось за его тело и тянуло к себе, без права на возврат. Его тянуло к порталу, неотвратимо, как магнитом к полю. Вокруг мелькали картины: допетровская Москва с деревянными башнями и дымом, потом — парад 1937-го, танки, лица, слёзы, потом — стеклянные небоскрёбы, дроны, неоновые кресты, реклама «Яндекс-алтарь» на пол-Москвы… Всё смешалось в один безумный поток, где время стало рекой без берега.
— Великолепно, — пробормотал Егор, уже почти смеясь, почти сквозь слёзы. — Вся моя жизнь в одном калейдоскопе… Кинохроника от пьяного монтажёра — сцены, лица, города, всё вперемешку.
Сзади, сквозь рёв, вдруг прорезался сиплый, живой крик:
— Егор!
Он оглянулся. Тамара. Лезет, цепляется за острые края, ползёт по камням — лицо всё в крови, волосы прилипли к щеке, в глазах — сталь и ещё что-то, что не сотрёшь ни годами, ни войной.
