— Тогда всё в порядке, — Егор тихо рассмеялся. — Значит, семья.
И впервые за очень долгое время он по-настоящему засмеялся — легко, свободно, с тем простым счастьем, что даётся не за подвиги, а за возвращение домой.
USB-лампа на столе вспыхнула один-единственный раз — коротко, как прощание, — и погасла навсегда.
Часть 10: Врата забвения. Глава 55: Коридор зеркальных арок
Золотой коридор тянулся до головокружения — не было у него ни начала, ни конца, ни даже обещания развязки. Всё, как в советской очереди за колбасой: бесконечный блеск, давка, терпеливая тоска и полная безысходность. Егор парил посередине этого великолепия, как воздушный шарик, который кто-то отпустил ради шутки и теперь сам не знает, куда он долетит.
— Матвей! — рявкнул он в пустоту, где потолок светился, как покрытие на рентгене. — Ты там совсем спятил? Это ещё что за декорации? Я что, в мавзолей попал? Или в психушку, только для мёртвых?
В ответ где-то зазвучал голос — глухой, как сквозь бетон, многоголосый, будто кто-то решил собрать целый хор из старых профессоров-психиатров, забытых и списанных в архив:
— Шагай, — отозвался Матвей. — Каждая арка — память.
— Память?! — Егор попытался рассмеяться, но из горла вырвался только сип, будто кто-то сжал ему трахею. — Я тебе сейчас такую «память» устрою, век не забудешь! У меня и так флешбэк через каждые полметра: жена, ребёнок, НКВД — полный комплект, как на чёрном рынке в девяностых!
В этот момент первая арка вспыхнула мягким золотом. Внутри — Катя. Та самая улыбка, родная, только усталая, как после бессонной ночи. Глаза тревожные, смотрят с укоризной, будто она точно знает: ещё шаг — и он опять окажется там, где ему не надо. В этих глазах была вся его жизнь — и радость, и страх, и предупреждение напоследок.
— Вернись скорее, — прошептала Катя, и голос у неё был такой, что у Егора внутри что-то хрустнуло.
Он дёрнулся, почти хотел крикнуть: «Да вернулся я, вернулся! Сразу — в этот идиотский коридор. Отлично, просто шикарно! Кто проектировал этот посмертный рай? Архитектор из ЖЭКа, не меньше».
— Забудь, чтобы помнить, — послышался где-то сбоку голос Матвея.
— А ты попробуй забыть, когда жена на тебя смотрит, как на идиота, — процедил Егор сквозь зубы. — Это я ещё живой, между прочим. Формально.
Следующая арка: сын. Маленький, плачет, будто на свете вообще нет причины не плакать.
— Что тебе, а? — рявкнул Егор, чувствуя, как сжимается сердце. — Что я тебе сделал, а? Ты вообще помнишь, как меня зовут?
Ребёнок только плакал громче, Катя шептала откуда-то: «Он тебя ждёт…»
— Ну, конечно, ждёт. А я тут — между мирами, между стенками… Как пробка между бутылками.
— Шагай, — снова приказал голос, уже раздражённый, как начальник смены перед сдачей отчёта.
— Куда шагай? Вон туда, в третью? Там отец с укором, уже чую, — буркнул Егор, опуская плечи. — Вот кто меня точно не простит. Ни живого, ни мёртвого.
Он сделал шаг. Пол засветился под ногами, под прозрачным кварцем промелькнули эпохи: Москва деревянная, Москва сталинская, Москва в стекле и бетоне. Всё одним потоком, одна каша.
Арка №3. Отец. В мастерской, масляные руки, треснутые очки, знакомое выражение вечной усталости:
— Время — ловушка, — произнёс он, не упрекая, просто констатируя.
— Да знаю я, знаю! — огрызнулся Егор. — Ты мне это говорил ещё до того, как я начал понимать, что такое время. Только теперь, видишь ли, я в нём застрял. Насмерть, вот уж правда.
— Ты опять оправдываешься, — сказал отец. — Всю жизнь только этим и занят.
— А ты всю жизнь недоволен! — парировал Егор, и внутри стало пусто, холодно. — Даже мёртвый — и то не отпустил!
— Забудь, — снова повторил Матвей, будто у него была только одна пластинка. — Каждая арка — жертва.
— Да сколько можно, Матвей! — выдохнул Егор, вцепившись в голову, словно пытаясь выдавить оттуда прошлое, эпохи, голоса. — Ты бы хоть раз сам попробовал — забудь, когда в ухо орут три эпохи подряд!
Вихрь за спиной начал усиливаться, как если бы сама история решила наконец избавиться от лишнего багажа. Его втягивало, воздух сжимал тело, как пресс, время гудело в ушах, и казалось, что вот-вот всё сольётся в один-единственный, последний шаг.
— Эй, не толкай! — заорал он в никуда, не видя никого, только этот коридор, сверкающий, как витрина у золотых дел мастера. — Я сам дойду, понял?! Я сам!
— Не дойдёшь, — спокойно ответил Матвей, словно у него на всё были инструкции. — Ты держишься за прошлое.
— А что мне ещё держать?! — взвился Егор. — Я что, должен лететь вперёд в никуда, как идиот, без семьи, без всего, что у меня было?! Без боли даже?!
— Это путь хранителя.
— Путь хранителя? — хохотнул Егор, уже почти весело, по-дурацки. — Да я не хранитель, я психиатр! Моя работа — возвращать людей в реальность, а не выгуливать воспоминания по этим межмировым коридорам! У меня и сертификат не той системы, между прочим!
Арки дрожали, как желе на землетрясении. В них — отражения, десятки, сотни: Катя, сын, отец, снова Катя, но уже чужая, глаза — как стеклянные бусины, холодные, незнакомые. Слёзы вдруг побежали по щекам — не его, не её, а всех сразу.
— О, прекрасно, — пробормотал он, чувствуя, как голос срывается в истерический смешок. — Галлюцинации пошли. Это уже ближе к моей специализации.
— Забудь, чтобы помнить, — гулко, как набат, повторил Матвей.
— Хватит! — заорал Егор, срываясь. — Не хочу забывать! Это всё, что у меня есть! Всё!
Руны на коже вспыхнули, обожгли, кровь пошла по трещинам — золотая, густая, почти живая, несуществующая нигде, кроме здесь и сейчас.
— Они — всё… — выдохнул он, стиснув зубы. — Всё, что у меня осталось.
— Шагай, — послышалось из глубины, уже не так властно, а как-то почти жалеющее. — Или останешься тенью.
— Прекрасный выбор, — огрызнулся Егор. — Между шагом в неизвестность и превращением в мебель! Что ж… я всегда мечтал быть полезным элементом интерьера.
Он шагнул.
Арка №4 вспыхнула не золотом, а тёплым, почти домашним светом.
Перед ним — кухня. Его кухня. Его квартира, 2025 год, весна. Катя в халате, наливает кофе в его любимую чашку. На столе остывший омлет, крошки хлеба, чашка сына с соком. Радио бубнит новости, тихо, с ленцой. Всё до боли обыденно, так просто и так недостижимо — вот оно, счастье, которое не узнаёшь, пока не потеряешь.
— Катя… — позвал он, едва веря, что может её потерять прямо здесь, в этой золотой ловушке.
Она подняла глаза. И это было уже не её лицо — не то, к которому привык, не то, в котором жил его дом. В этом взгляде не было ни узнавания, ни даже намёка на прошлое. Пусто, как в новой квартире без мебели.
— Простите, — сказала она, голосом чужим, почти канцелярским. — Вы кто?
Егор остолбенел. Пальцы сжались в кулаки, губы выдавили хрип:
— Что значит “кто”? Катя, это же я! Я!
— Ошибка, — отчеканила она с равнодушием справочной. — Егор Небесный умер восемьдесят шесть лет назад.
Он отступил, как после пощёчины, и почти заорал:
— Матвей! Это уже слишком! Я, конечно, привык к сюрреализму, но это за гранью! Сколько можно издеваться?
— Это не сюрреализм, — отозвался голос, гулкий, безжалостный. — Это следствие.
— Следствие? Отлично! А где протокол, где подписи? Где твой следователь? Я хоть раз могу узнать, за что мне всё это?!
— За память.
— За память?! Да у меня даже память дырявая, записные книжки теряю через день! За что тогда — за списки покупок?!
Арка дрогнула, Катя исчезла. Миг — и вместо кухни лишь пустота, тянущая, как голод.
Вихрь за спиной затянулся сильнее, будто его вытягивали наружу, на сквозняк между мирами. Он едва удержался, вскинул руку:
— Матвей! Хватит! Верни мне хотя бы что-то нормальное, что-то моё!
— Шагай, — холодно отрезал Матвей.
— Я не шагну!
— Тогда исчезнешь.
Он выдохнул. Перед глазами поплыли тени. На секунду захотелось плюнуть на всё — остаться, раствориться, стать мебелью, как грозил Матвей.
