— Ну что, сынок, — сказал он. — Опять изобретаешь бессмертие?
— Не в этот раз, — выдохнул Егор. — Сейчас я наоборот, отменяю.
Он поднял клинок, его рука дрожала.
— Прости, пап.
— Что ты там бурчишь? — спросил отец, улыбаясь. — Громче говори, я старый.
— Ничего. Просто… спасибо.
Он ударил — не думая, не видя уже ничего, кроме этого слова, простого, короткого, но обжигающего всю душу. Клинок встретился с зеркальной поверхностью и треснул — резким, сухим звуком, как ледяная корка под тяжелым ботинком. Слабый голубой свет на мгновение задергался, поблёк, будто и ему стало больно.
В голове что-то разорвалось — боль накатила не волной, а сразу всем морем, холодным, невыносимым. Перед глазами всё поплыло, и стены коридора поползли, как будто кто-то снова попытался их сложить и засунуть обратно в ту самую пылесосную трубу.
Егор вскрикнул — коротко, с хрипотцой, будто не кричал, а выдыхал из себя остатки воздуха. Колени сами предательски подогнулись, и он рухнул на каменный пол, как сломанная кукла. Рука безвольно опустилась вдоль тела — запястье вспыхнуло острой, тянущей болью, как будто его не просто повредили, а вывернули наизнанку, сломали где-то в самом основании.
— Хватит, — прохрипел он. — Всё. Я сделал, что хотел. Теперь оставь меня.
Странник наклонился, и голос его стал мягче, будто шептал не хор, а один человек.
— USB-лампа — якорь забвения. Она фрагмент Ключа эпох из сибирской пещеры 1927 года.
— Что? — Егор поднял голову. — Какая ещё пещера?
— Ты умер в 2025-м. От инфаркта.
— А… — он усмехнулся. — Прекрасно. Всё-таки инфаркт. Не демон, не портал. Просто сердце. Типично.
— Лампа воскресила копию в 1938-м.
— Копию? — переспросил он. — Копию кого?
— Тебя.
Он молчал, потом тихо сказал:
— А мой сын?
Странник опустил голову.
— Николай живёт с Катей. Ты спас их.
Егор провёл рукой по лицу, размазывая пот и кровь. Потом хрипло рассмеялся.
— Ну конечно. Спас. Классика жанра: герой умер, но всех выручил. Сценарий от Минкульта.
Странник не ответил.
— Слушай, — сказал Егор, поднимаясь. — А если я всё это просто придумал? Ну, галлюцинация от перегрева? Или делирий? Я же психиатр, я имею право на диагноз.
— Ты — эхо.
— Прекрасно, — сказал он. — Эхо с дипломом и неоплаченной ипотекой.
Коридор начал гаснуть. Зеркала лопались одно за другим, арки рушились, медь чернела. Вихрь за спиной усилился, засасывая всё вокруг.
— Что теперь? — спросил он. — Возвращение? Рестарт системы?
Странник протянул руку.
— Шагай.
Егор глянул на него и усмехнулся.
— Опять “шагай”? У вас что, в потустороннем мире дефицит новых инструкций?
— Шагай.
Он вздохнул.
— Ну что ж, доктор Небесный снова выходит на обход.
И сделал шаг вперёд.
Мир перевернулся.
Глава 57: Проекции мёртвых
Егор всё ещё стоял на коленях, тяжело опершись одной рукой о холодный пол. Руны на коже, некогда таившие в себе упрямую жизнь, теперь вспыхивали судорожно — дёргались разрозненно, как старенькая новогодняя гирлянда, которой отказываются радоваться даже дети, потому что в ней больше искр, чем света. Свет то вскакивал, будто спотыкаясь сам о себя, то гас — и от этих перебоев казалось, что и сам Егор вот-вот затрещит и развалится.
Воздух сделался вязким, тягучим, как сладкая патока, забившаяся в щели старой кухни. Пахло отчётливо — металлом, будто кто-то только что точил ножи; горелой пылью, как после неудачного эксперимента с розеткой; и ещё чем-то третьим, неуловимым, но знакомым до слёз. Чем-то между пережаренной столовской кашей и дежурной тревогой — такой странный запах, что его можно было бы вынести на обсуждение кафедры философии, и никто бы не понял, зачем его вообще принесли.
Перед Егором — величественно и немыслимо чуждо — высились врата. Обсидиановые, гладкие, будто вытесаны вручную из ночи, которую забыли выключить. Десять метров в высоту, не меньше — и чёрный этот камень, тяжёлый и равнодушный, был темнее любой человеческой тайны, любой совести, даже чиновничьей, про которую в народе любят рассказывать байки. Врата не отражали ни света, ни чувств, ни Егора самого — только стояли, как последнее и самое незыблемое "нет" в этом коридоре чудес, который давно уже превратился в ловушку для всех случайных и не очень ошибок.
— Ага, — пробормотал он, — теперь точно финал. Осталось только, чтобы вышел диктор и сказал: “Граждане, ваш сеанс реальности окончен”.
— Шагни, — сказал Странник.
Голос у него был как у старого радиоприёмника — глухой, с потрескиванием.
— Не спеши, — отмахнулся Егор. — Ты хоть дай пять минут, я осмотрюсь. У меня тут, может, амнезия начнётся не вовремя.
Из зеркал выползли фигуры. Полупрозрачные, мерцающие — как голограммы из старого музея: Тамара, Надежда и Сергей.
— Прекрасно, — Егор вздохнул. — Опять корпоратив. Только без закуски.
Тамара подошла первой. Вся в рунах, золотых и мягких, будто сотканных из дыхания.
— Егор, — сказала она тихо. — Спасибо за Москву.
— Что? — он прищурился. — Какая ещё Москва?
— Ты спас её. От себя.
— Да ну, — отмахнулся он. — Её от себя уже лет сто никто не спасёт.
— Благословляю.
— Постой, подожди, не надо благословений! У меня на них аллергия. Сразу давление скачет
Тамара улыбнулась и растворилась.
— Вот и всё, — сказал он. — Женщина как женщина: пришла, поблагодарила и ушла, не объяснив, что именно имела в виду.
Рядом материализовалась Надежда — та самая, с которой у него когда-то было нечто, что теперь называлось “ошибкой молодости”. Светлая, прозрачная, как электрическая лампочка на 40 ватт.
— Егор, — сказала она, — я любила тебя.
— Я не виноват, но я никогда тебя не любил, я женат.
— Прости.
— За что? — он прищурился. — За то, что вела себя, как нормальный человек? Да я бы на твоём месте вообще сбежал через час.
— Всё равно прости, — повторила она. — Я любила по-настоящему.
— Вот, — кивнул Егор, — а теперь и меня перекрестили. Отлично. Где там третий персонаж с моралью?
Сергей вышел из тени. На нём латы — побитые, грязные, но всё равно блестят.
— Прости за ложь, — сказал он.
— За какую именно? Список у тебя есть?
— Я обманул тебя. Тогда.
— Тогда — это когда? Я уже между тремя эпохами, у меня календарь завис.
— В тридцать девятом.
— А, — махнул рукой Егор. — Ну, ты не один такой. Там половина страны друг друга обманывала. Ничего, привычка национальная.
Сергей смотрел серьёзно.
— Иди к семье.
— Ты тоже туда собираешься?
— Мне нельзя.
— Ну, тогда понятно, — Егор встал, шатаясь. — У нас тут, как всегда: одним можно, другим нельзя, а крайний — я.
Пол под ногами треснул, из щели сочилась чёрная жижа. Она булькала, как старый суп, и шептала что-то на языке, подозрительно похожем на бухгалтерский.
— У вас тут протечки, — сказал Егор, глядя вниз. — Надо сантехника вызывать. Или экзорциста.
Странник шагнул ближе.
— Шагни, забудешь всё.
— Ты уже говорил, — устало ответил Егор. — Только вот уточни: “всё” — это включая жену и сына?
— Всё.
— Вот и прекрасно, — он усмехнулся. — Знаешь, я столько лет мечтал забыть налоговую, но, видимо, судьба решила, что заодно можно и семью.
— Это цена.
— Да цены у вас тут, скажем прямо, без скидок.
Странник молчал. Вихрь позади завывал всё громче. Арки за спиной рушились.
— Слушай, — сказал Егор, — а отец?
Странник чуть повернул голову.
— Он умер в 2025-м. Активировал лампу.
— Что, ту самую, с USB?
— Да. Ты — последняя надежда.
— Ну конечно, — пробормотал он. — Последняя надежда человечества, психиатр с больным сердцем. Отличный выбор. Где-то в космосе кто-то очень смеётся.
Странник протянул руку к вратам.
— Там — дом.
Егор посмотрел — за чёрным обсидианом виднелась клиника. Его кабинет. Катя, сын. Они смеялись. Просто, без драмы.
