Егор рефлекторно схватился за край стола — может, чтоб не упасть, может, чтоб убедиться, что стол тоже не исчезнет в следующую секунду. Пошатнулся, дернулся неловко и с размаху задел кружку, ту самую, с гордой надписью «Лучший папа», которая уже давно покрылась пятнами, но всё ещё не теряла звания. Кружка покатилась, и густое, чуть остывшее кофе жирной полосой растеклось по бумагам, прихватив с собой пару важных записей и напомнив, что беспорядок здесь — тоже неслучайный жилец.
— Катя... — выдохнул он, его голос был сиплый, чужой. — Катя... я...
Он не устоял — ноги сами подвели, сдались, как солдаты на учениях, и он рухнул на колени прямо посреди этого странного, пахнущего кофе и бумагами кабинета. Ощущение было такое, будто все его силы кто-то аккуратно вытряхнул, оставив только пустую шелуху, и та теперь болталась между двумя не очень согласованными реальностями.
Из коридора донёсся резкий, пронзительный женский крик. Не тонкий, как в кино, а настоящий, срывающийся на хрип, такой, каким можно разбудить весь подъезд и ещё пару соседних улиц. За визгом — топот: быстрый, тревожный, как будто кто-то гнался не за автобусом, а за собственным прошлым.
Дверь хлопнула о стену, с той же злостью, что и голос, и в комнату ворвалась Катя. Та же самая — но не та. Сразу видно: годы прошли по ней, не особо разбирая дороги. Волосы сбились в клубок, как будто ночь провела в спорах с подушкой. Халат мятый, в пятнах, знакомый до смешного, как старое одеяло из детства. Глаза покрасневшие, но в них есть жизнь, есть тревога — настоящая, почти физическая. Она застыла на пороге, судорожно вцепившись пальцами в косяк, смотрела так, будто увидела наяву не что-то абстрактное, а вполне себе конкретное привидение. Что, строго говоря, недалеко от истины — учитывая всё, что с ними происходило последние... сколько там уже, часов? Дней? Жизней?
— Егор? — прошептала она. — Егор, это... Господи, нет...
Он улыбнулся как мог.
— Ну... привет, жена. Я, кажется, немного задержался на работе.
— Задержался?! — Катя кинулась к нему, ударила кулаком в грудь. — Три месяца! ТРИ! У тебя инфаркт был! Мы тебя похоронили, ты понимаешь?!
— Вот и зря, — сказал он с кривой ухмылкой. — Теперь надо воскрешать документы. Паспорт наверняка уже аннулировали.
Она прижала его к себе, сжала, будто боялась, что он опять испарится.
— Не смей исчезать! — крикнула она. — Не смей, слышишь?
— Я постараюсь, — выдохнул он. — Но у меня, кажется, контракт с неизвестными силами без права отзыва.
— Что ты несёшь вообще, Егор? — Катя отстранилась и посмотрела на него так, будто впервые видела. — Что с тобой? Где ты был?
Он моргнул.
— Сложный вопрос. Между прочим, попробуй объяснить кому-нибудь, что ты три месяца жил между НКВД и апокалипсисом. Без отпуска.
— Ты... бредишь?
— Нет, я — психиатр, у меня лицензия, я брежу профессионально.
Катя выдохнула и присела прямо на пол.
— Я с ума схожу, — прошептала она. — Я видела, как тебя выносили... я стояла у могилы...
— Ну, не придирайся, — Егор пожал плечами. — Мало ли кого выносили. Может, меня в прошлой версии реальности.
Она вдруг засмеялась — истерично, срывающимся смехом, сквозь слёзы.
— Господи... — сказала она. — Господи, если ты сейчас опять исчезнешь...
— Тогда требуй возврат по гарантии, — кивнул он.
За её спиной раздалось тихое:
— Па-па!
Оба замерли.
В коляске у двери сидел Николай. Маленький, лохматый, с круглыми глазами, в пижамке с мишками. Он тянул к Егору руки.
Егор, не веря, поднялся, шатаясь.
— Подожди... это...
— Он, — прошептала Катя. — Ему уже год.
Егор подошёл, наклонился.
— Николай... — сказал он. — Мой мальчик...
— Па-па! — повторил малыш, радостно, будто этот звук был для него самым главным.
Егор взял его на руки. Ребёнок тут же обнял его за шею.
— Вот видишь, — сказал Егор тихо, глядя на Катю. — Узнал.
Она прикрыла рот рукой.
— Егор... ты холодный...
Он посмотрел на свои руки — кожа обычная, но где-то на висках проступали белые следы, как выцветшие шрамы.
— Просто... адаптация, — пробормотал он. — Телепортационная. У кого как проходит.
— У тебя мозги проходят! — выкрикнула Катя. — Что происходит, Егор?!
— Слушай... — он поставил сына в коляску, повернулся к ней. — Давай договоримся: я тебе всё объясню, но сначала кофе. Нормальный. Без межвременных катастроф.
— Ты сейчас шутишь?!
— А что мне остаётся? — пожал плечами. — Когда человек три месяца лежал в параллельной реальности, юмор — это всё, что у него осталось.
Катя молчала, глядя на него, и вдруг шепнула:
— Ты ведь правда — это ты?
— Пока да, — сказал он. — Хотя я сам не до конца уверен. Но если я начну требовать паёк по карточке 1938 года — бей сковородкой, не раздумывай.
Она засмеялась снова, но уже мягче, живее.
— Господи, Егор... я же думала, я схожу с ума
— Ну, значит, мы коллеги, — сказал он и подошёл к столу. — А вот и она...
Он ткнул пальцем в лампу. Она всё ещё горела, фиолетовая, тихо пульсирующая.
Катя нахмурилась.
— Это... она?
— Да. Волшебная флешка, понимаешь? Купил на рынке — “работает с любой эпохой”. Я думал, шутка.
— Ты не включай её больше, — быстро сказала она. — Я не хочу...
— Я тоже, — кивнул он. — Один раз достаточно.
Они оба замолчали.
Сирена где-то снаружи прорезала ночь. За окном сверкнула молния, осветив его отражение в зеркале. На висках — еле заметные линии. Последние следы рун.
Катя подошла и обняла его.
— Просто больше не уходи.
— Постараюсь, — сказал он. — Но ты же знаешь, у меня ненормированный рабочий день.
Она тихо засмеялась и заплакала снова.
Егор стоял, глядя в окно, где над Москвой мигали огни вертолётов.
В отражении зеркало всё ещё показывало светящийся контур рун — и слабую, еле заметную улыбку Странника за его спиной.
Он моргнул — и отражение исчезло.
— Всё, — сказал Егор. — На этот раз точно дома.
И аккуратно выключил лампу.
Глава 60: Тень забвения
Флуоресцентные лампы продолжали свой вялый протест — мигали с отвратительным треском, будто где-то в подвале давно отчаявшийся сантехник решил проверить, что будет, если поцеловать розетку в полночь. Свет дрожал, сползал по стенам пятнами, а в углах, кажется, накапливалась усталость, как слой городской пыли.
За окном, как всегда, упрямо кипела Москва. Где-то внизу, среди бесконечных полосок фар, дрались за жизнь сирены — одна за другой, срываясь на виск, словно весь город разом стал большой кардиограммой, полной сбоев. Мелькали проблесковые маячки, отражаясь в стёклах так, что казалось — это не свет, а отблеск нервных переживаний самих улиц. Над крышами крутились вертолёты: один — круг, другой — круг, третий — завис, будто обдумывает, не развернуться ли обратно, пока ещё не поздно.
Катя дрожащими руками сжимала телефон. Экран рябил, как дешёвый телевизор на антресолях у бабушки: новостная лента скакала, не успевая за событиями. «Необъяснимые аномалии в атмосфере! — кричал один заголовок. — Люди сообщают о пропавших и воскресших родственниках!».
Всё смешалось — слова, лица, страхи, и за этим беспорядком угадывалась только одна простая мысль: нормальной ночи уже не будет.
— Господи, — сказала Катя, прижимая телефон к груди. — Это по всей стране! Смотри, Новосибирск — тоже вспышки какие-то!
— Ещё бы, — пробормотал Егор, глядя в окно. — Если где-то нарушилось причинно-следственное, Новосибирск первым лопается. У них там институт такой.
— Егор, не шути, — сказала она. — У нас тут... у нас тут труп ожил!
— Ну, не труп, — уточнил он, покачивая Николая на руках. — Так, возвращённый. Бывший труп, можно сказать. Ретушированный судьбой.
Катя села на край стола, держа голову в руках.
— Три месяца... — сказала она. — Три месяца ты лежал в морге. Фото, справки... — она ткнула пальцем в бумаги на столе. — Вот, смотри! Вот твоя смерть!
