— Отлично, — кивнул Егор. — Теперь хоть удостоверение личности будет дублированное. Один жив, другой мёртв — можно в отпуск и на работу одновременно.
— Прекрати, — прошептала она. — Это ненормально. Ты не мог просто... появиться!
— Катя, я всю жизнь психиатр, — сказал он. — Я видел людей, которые разговаривали с чайниками и женились на статуе Ленина. После этого “появиться из фиолетовой лампы” — это почти рутинный случай.
Николай потянулся к USB-лампе. Маленькие пальцы задели её, и та снова вспыхнула слабым светом — будто внутри кто-то моргнул.
Егор замер.
— Не трогай! — крикнул он и резко отдёрнул руку сына.
Катя вскочила.
— Что это?! Что она делает?!
— Не знаю, — сказал он. — Но, по-моему, она ещё на гарантии у космоса.
Он осторожно коснулся лампы сам — тёплая. В тот же момент перед глазами мелькнуло: алтарь, каменные колонны, чёрный дым и чьи-то голоса — “Лев, не смей…” — а потом — тишина.
Он резко убрал руку.
— Всё нормально? — спросила Катя.
— Да... наверное, — сказал он, моргая. — Просто... флешбэк. В прямом смысле слова.
Катя нервно рассмеялась.
— Егор, я не понимаю, что происходит. Ты был в гробу! Я тебя видела! С цветами, с этими... венками! Я подписывала бумаги! — она схватила со стола распечатку, потрясла перед ним. — Вот, заключение: “Остановка сердца, смерть наступила мгновенно”!
— Ну, видишь, — пожал плечами Егор. — У меня всегда с документацией путаница. То смерть наступила, то не наступила.
Она швырнула бумагу обратно.
— Не шути! Я не могу это выносить!
— А я могу? — огрызнулся он. — Я сам не знаю, кто я сейчас. Понимаешь, я вроде бы жив, но временами... — он замолчал, глядя в зеркало. — ...словно не я.
Катя повернулась.
— Что “словно не ты”?
Он посмотрел на отражение — обычный человек. Только глаза на секунду сделались пустыми, как выключенные лампы.
— Видишь? — тихо сказал он. — На секунду там никого нет.
— Мне страшно, — прошептала она. — Может, ты... не ты?
— Ну, спасибо, — хмыкнул он. — Любая жена мечтает услышать такое от мужа.
Из коридора донеслись крики:
— Доктор Небесный! Он жив! Живой!
— Вот, — буркнул Егор. — Сейчас начнётся. Психиатр ожил, медсёстры в истерике — это будет лучшая реклама клиники.
Дверь распахнулась, влетела медсестра в маске и халате.
— Егор Сергеевич! — она осеклась, глядя на него. — Господи, это правда! Мы думали...
— Что я умер, да? — спокойно сказал он. — Не первый раз.
— Вас же... вас же кремировали! — прошептала она.
Катя резко повернулась к ней:
— Что?!
— Ну, как кремировали... — замялась медсестра. — Там что-то с оборудованием было... сбой... урна пришла пустая...
— Отлично, — сказал Егор. — То есть официально я пепел с дефектом.
Медсестра перекрестилась и выбежала обратно в коридор, где уже кто-то снимал всё на телефон.
Катя закрыла лицо руками.
— Егор... что теперь?
— Теперь? — он вздохнул. — Теперь надо взять отпуск. Или, может, наоборот — выйти на работу. Как думаешь, что положено людям, вернувшимся из небытия?
— Психиатрическая экспертиза, — сказала она без тени улыбки.
— Прекрасно. Сам себя и освидетельствую, — сказал он. — Сэкономим бюджету.
Николай снова тянулся к лампе.
— Па-па! — радостно сказал он.
Егор посмотрел на него — слишком долго, слишком внимательно.
— Мой мальчик... — тихо произнёс он. — Я... помню всё. Кажется.
— “Кажется”? — насторожилась Катя.
— Иногда... — он посмотрел в зеркало — пустота мигнула снова, — иногда я не уверен, что это “всё” принадлежит мне.
Катя подошла ближе.
— Ты всё тот же.
— Возможно, — сказал он, усмехнувшись. — Хотя, если подумать, тот прежний Егор лежит где-то с венками. Так что, возможно, я его дубль.
— Перестань, — попросила она.
Он повернулся к окну. За стеклом — сверкания молний, хаос, сирены. Москва жила в режиме нервного срыва.
— Ну что, — сказал он тихо. — Кажется, я вернулся не один.
Катя не поняла.
— Что?
— Потом, — ответил он. — Главное — лампу не включай. Никогда.
Он посмотрел в зеркало — глаза снова пустые, без света, но на губах едва заметная улыбка.
— Хотя, — пробормотал он, — кто знает, может, она уже сама работает по графику.
В коридоре кричали, мелькали люди, телефоны снимали, кто-то плакал, кто-то смеялся.
Егор сидел в центре комнаты — с ребёнком на руках, с женой рядом, под гудением ламп.
Он вернулся.
Но кто теперь сидел в его теле — этого не знал даже он сам.
Герман Маркевич
Не здесь и не тогда
Глава 1
Он проснулся от того, что снег забился за воротник.
Снег был мелкий, будто смолотый крохотной мельницей. Он сыпался за шиворот, колол кожу на шее, между лопаток, медленно полз вниз по спине, вызывая раздражение — острое, дикое, будто в животе заскребли когти. Феликс вздрогнул, инстинктивно пожал плечами, пытаясь стряхнуть снег. Он вскинулся, резко сел, выхватил ртом холодный воздух. В груди забилось сердце, быстро и тревожно.
Всё вокруг было не так. Не чужое, но неправильное.
Дома высились стеной — старые, тяжёлые, с облупленной штукатуркой, пахнущие сыростью. Фасады — серые, будто затёртые временем, с заплатами грязи. Окна — тусклые, как запотевшие стёкла старых фонарей. Где-то на углу коптил жёлтый свет фонаря, рисуя блеклые тени на снегу. Запах — острый, тягучий, с примесью копоти и холодной влаги, будто двор насквозь пропитался ледяным ветром.
Феликс смотрел по сторонам, ошарашенный, чувствуя, как в него медленно просачивается тревога.
«Кто, чёрт возьми, топит углём в центре города?».
Он сидел на скамейке — старой, деревянной, пропитанной влагой до последней щепки. Скамья холодила спину, будто прилипала к одежде. От холода ткань стала тяжёлой, липкой, промокшей насквозь. Под ногами хлюпал рыхлый снег, и кроссовки неприятно тянулись к корке льда, будто хотели остаться на месте. Холод поднимался от земли вверх, в живот, в грудь. Дыхание стало коротким, пар вырывался изо рта, как дым из щелей старого котла. Феликс понимал — замерзает.
Он мотнул головой, будто пытаясь проснуться. Взгляд поднялся, и от этого стало только хуже.
По узкой улице, втиснутой между мрачных домов, двигались люди. Медленно, как во сне, по одному, по двое. Ссутулившиеся фигуры, закутанные в пальто, в потускневшие шарфы. Серые, неразличимые лица. Всё — серое. Шапки, рукава, сумки, стены — будто кто-то вымыл мир грязной водой. Тишина стояла вязкая, тягучая, нарушаемая только скрипом шагов по снегу. Один кашлянул, приглушённо, в кулак — звук распался в воздухе, как трещина в стекле.
Феликс поднялся. Капюшон сдёрнулся, и в ту же секунду он почувствовал на себе взгляды.
Женщина — узкое, вытянутое лицо, платок плотно завязан под подбородком. Она скользнула по нему глазами, как по холодному зеркалу, и сразу отвернулась. Шаг её стал быстрее, почти торопливее. За ней мальчишка лет десяти, в длинном пальто, тащил маленький чемодан. Он остановился, уставился прямо — взгляд чистый, прямой, слишком взрослый. Потом — опустил глаза, как будто спохватился, что нельзя.
Феликс провёл рукой по лицу — кожа горела от холода, будто обожжённая ветром. Пальцы не слушались, костенея, он сунул их обратно в карманы и хрипло выдохнул, почти выкрикнул:
— Телефон... Чёрт...
Телефон был при нём. Пальцы судорожно шарили по карманам — холодные, онемевшие, еле слушались. Но вот — твёрдый пластик. Он вытащил его на свет, упрямо ткнул пальцем в кнопку. Тишина. Ни вспышки, ни вибрации, ни даже робкого писка. Чернильно-чёрный экран. Как глухой глаз. Ещё раз, сильнее — ничего. Будто внутри всё перемёрзло, оборвалось. Мёртвый кусок, не телефон. Пустота.
Он остался сидеть, беспомощно уставившись на гладкую, холодную поверхность. Сердце забилось быстрее, от страха стало тяжело дышать. К горлу подкатил комок — отчаяние, обида, злость. Рядом всё было чужое, и даже телефон — предатель.
