— Ну, наконец, — сказал он, чуть мотнув подбородком в сторону Феликса. Голос низкий, хрипловатый, как у тех, кто много работает и много курит. — А то подумал, сдох кто. Гляжу: лежит, не двигается, думал, может, совсем кранты.
Феликс не ответил — просто смотрел, осторожно, будто проверял: не обманет ли, не окажется ли этот «Борис» очередной ловушкой. Слова застряли в горле.
— Ты не пугайся, я не из тех… — Мужик затянулся, выдохнул в сторону. Дым рассыпался, смешался с паром дыхания. — Не из органов, если что. Борис я. С пятого цеха, — кивнул себе, будто ставил точку.
— Я… — голос у Феликса чуть не сорвался, стал почти неслышным, шершавым. — Мне… плохо…
Борис смотрел внимательно, не суетился, даже не приближался ближе, только на пару секунд задержал взгляд.
— Да я вижу, — кивнул он, спокойно, даже без удивления, будто привык видеть в этом дворе всякое. — Ты вон как в масле: бледный да дрожишь весь. Сразу видно — не отсюда. Что, прибежал от кого?
Феликс сделал вдох — дрожащий, рваный, в лёгких будто колол лёд. Кивнул, коротко, с усилием. Слова застревали, всё ещё не хотелось говорить вслух, будто от этого беда станет настоящей. Только глухое «да» пробежало по губам.
— Милиционер... Документов нет... Я...
— Ага, — протянул Борис, — значит, не врёшь. Ну, или врёшь, но убедительно. Ты это... вылазь давай, чего там замерзаешь, дурак. Я ж один.
— Вы... поможете?
— Да не ори, придурок. — Борис обернулся. — Голос тише, а то и правда прибегут. Давай, иди сюда.
Феликс поднялся, медленно, будто разгибая ржавую пружину. Ноги дрожали, колени были ватными, как после долгой лихорадки. Сделал шаг — споткнулся о какой-то сугроб, едва удержался на ногах. Мокрый снег сразу облепил подошвы, скользкий, рыхлый, будто сам хотел утянуть вниз.
— Осторожней, — ворчливо бросил Борис, не отходя от входа в подворотню. — Щас навернёшься — мне тебя потом на горбу тащить, а я, между прочим, не нанимался.
— Простите… — выдавил Феликс, почти шёпотом, не глядя в глаза.
— Та-а-ак… — Борис смерил его взглядом с ног до головы, брови поднялись почти до кепки. — Ну ты и чудило, честно скажу. Ты что это… с бала сбежал, что ли? Ряженый, ну точно! Куртка — как у парашютиста, штаны — как у фокусника. Тут такое не носят.
— Я… просто… — начал Феликс, но слова тут же потонули в воздухе, растворились.
— Молчи, — отрезал Борис, уже без злости, а будто с каким-то простым, рабочим терпением. Он сунул руку в карман, вынул свёрток, не торопясь развернул газетный кусок. Внутри — ломоть чёрного хлеба, тугого, тяжёлого, с резким запахом. Борис отломил кусок — даже пальцы чуть дрогнули — и протянул Феликсу, не глядя, как будто это самая обыденная вещь на свете.
— Держи. Голодный, небось, с такими-то щеками.
Феликс смотрел на этот хлеб, будто на золотой слиток или на билет домой, в безопасный, знакомый мир. Запах хлеба в этом сыром, тёмном дворе резал нос, кружил голову, вызывал почти детскую, бесстыдную жадность. Пальцы сами потянулись к ломтю, он взял его так осторожно, словно боялся — рассыпется.
— Я… не знаю, как…
— Да ешь ты, Господи, — перебил Борис, усмехнулся одними глазами. — Потом спасибо скажешь. Сейчас не до церемоний. Только жуй потише, а то слышно будет, как на складе пилят, — добавил вполголоса, но без насмешки.
Он взял хлеб осторожно, будто боялся, что кусок выскользнет из дрожащих пальцев, упадёт, и тогда всё — конец, уже не будет ни сил, ни смысла поднимать. Пристроился на холодном ящике, ноги соскользнули в ледяную жижу, но ему было всё равно. Кусал хлеб медленно, тщательно, как в детстве, когда чего-то нельзя и очень хочется. Проглатывал — и тёплая, острая тяжесть медленно разливалась по телу. Слёзы наворачивались, подходили к горлу, но он упрямо глотал их вместе с хлебом, не позволял себе ни всхлипнуть, ни моргнуть.
Борис стоял у выхода, курил, глядел на улицу, будто был здесь уже сто лет, всё знал, всё понимал. Папироса светилась в его руках красноватой точкой. Дым вился, исчезал. На лице — спокойствие, но и усталость, которую не скрыть.
— Ну, что расскажешь-то? — негромко бросил он, не оборачиваясь. — Откуда ты такой нарисовался? Только не ври. Я с пацанами с железки двадцать лет. И не таких видел.
Феликс сглотнул хлеб, чуть помедлил, подумал. Тёплый воздух, хлеб и простая забота Бориса немного растопили страх — не исчез он совсем, но стал не таким безысходным.
— Я… издалека, — сказал он, чуть хрипло, едва не сорвался на шёпот. — Очень. Потерял всё… документы, деньги. Не знаю, куда идти.
— Так, так, — буркнул Борис, не отрывая взгляда от улицы. — В гости, значит, к бабке в Гатчину? Или, может, на поезде соскочил? А может, шёл, шёл — и вот пришёл, бывает. Мне тут один рассказывал, как с цирка сбежал — в пижаме и с книжкой. Тоже, говорит, не думал, что так будет. А ты хоть одет.
Феликс растерянно пожал плечами.
— Я не… Я не вру, — тихо сказал он, глядя в свои ладони.
— Да мне-то что, — отмахнулся Борис, — мне и не надо. Я не писарь, не участковый. Просто если тебя повяжут, потом и меня вспомнишь, вдруг чего не так. Я тебя по-простому спросил: у тебя тут кто-нибудь есть? В городе?
— Нет, — покачал головой Феликс.
— Квартира?
— Нет…
— Работа?
— Я… врач. Стоматолог, — почти выдохнул, будто признавшись в преступлении.
Борис посмотрел на него чуть внимательнее, как-то оценивающе. В глазах мелькнул интерес.
— Вот это да, — кивнул. — Зубы — дело нужное, особенно когда каши нет. У меня, кстати, коренной барахлит, да некогда идти. А ты, значит, умеешь работать?
— Умею, — тихо сказал Феликс, — только…
— Только, — перебил Борис, — ты, брат, тут как инопланетянин. Говоришь — не так, ходишь — не так, одет вообще… у нас такое разве что по телевизору бывает. Тебя за пять верст видно.
— Я стараюсь… — несмело попытался оправдаться Феликс.
— Плохо стараешься, — беззлобно бросил Борис и снова глянул в проём подворотни. — Ладно. Сейчас рынок начнёт просыпаться. Там народ всякий, разношёрстный, может, и не заметят твою модную куртку. Пойдём, а то тут если милицейский опять заглянет — нам обоим влетит, и хлеб, и зубы твои не помогут.
Феликс встал, медленно, не спеша, будто боялся растерять тепло, что только-только появилось внутри. Всё ещё жевал хлеб, чувствуя, как на мгновение отпускает страх, и с этим чувством — крошечная, едва заметная надежда.
— Вы… не боитесь? — спросил Феликс тихо, глядя на Бориса исподлобья, будто удивляясь собственной дерзости.
Борис только криво усмехнулся, выдохнул дым в сторону.
— А чего тут бояться? — ответил он спокойно, даже с ленивой ухмылкой. — Я тебе что, паспорт выдал? Хлеб отломил — ну, не за это ж расстрел. А дальше… посмотрим. — Он пожал плечами, сунул руки в карманы. — Пошли. И ты давай — шагай как все: не беги, не верти башкой, не клацай зубами, понял?
— Я… постараюсь, — с трудом выговорил Феликс, стараясь не показать, как у него подкашиваются колени.
— Старайся тихо, — снова усмехнулся Борис, чуть склонив голову. — Тут меньше стараешься — дольше живёшь. Тут главное — не вылазить, не высовываться. В чужом дворе всегда коченеют раньше.
Они вышли из подворотни, будто выплыли из тёмной воды на свет. Улица уже наполнилась гулом — звенящим, тяжёлым, будто стёртым временем. Воздух вибрировал: где-то дальше лязгнул трамвай, звонко пронёсся по рельсам. Торговки у перекрёстка спорили — высоко, громко, каждое слово слышно далеко. Машины фыркали на повороте, хлопали двери, кто-то вскрикнул, кто-то засмеялся. Люди двигались — сёстры, матери, дети, мужики с сумками, бабки с банками, молодёжь, уткнувшаяся в платки и шарфы.
Борис шагал, не торопясь, уверенно, вроде бы и не обращая внимания на Феликса, но всё равно приглядывал сбоку. Феликс шёл рядом, полшага позади, прислушиваясь к шуму города, вбирая в себя этот новый утренний гул — и впервые за всё это время не сжимал руками край куртки, не оглядывался по сторонам с тревогой, а смотрел вперёд, стараясь шагать, как все.
