Глава 5
Рынок гудел и вибрировал, словно весь квартал превратился в огромный, раздражённый улей. В этом шуме было всё сразу: звон, лязг, крики, переговоры, шёпот и даже смех, растворённый в многоголосой какофонии. Ряды людей сновали туда-сюда, лавировали между лотками, сгрудившимися под брезентовыми навесами. Мелькали лица — уставшие, злые, хитрые, жадные, равнодушные, красные от мороза. Мешки с картошкой давили на плечи прохожих, кто-то прорывался с тележкой, хромал, ругался, громко матерился. Другой, сгорбленный дед, ворчал себе под нос, жена толкала его в бок, шипела, чтоб не зевал.
Вокруг Феликса — бесконечное движение. Он едва поспевал за Борисом, то и дело теряя его в толпе — тот был чуть впереди, кажется, знал каждый изгиб этого бурлящего пространства. Феликс изо всех сил старался держаться ближе, прилипал к чужой спине, боялся потеряться — и всё равно то и дело отставал, сбивался, ловил на себе недобрые взгляды. Не оглядываться не получалось — слишком много всего, всё жило своей жизнью, а он будто был тут впервые, чужак среди сотен занятых своим делом людей.
Под ногами слякоть — грязно-серый снег, месиво из шелухи, обрывков газеты, капустной слизи, коричневых пятен. Сапоги вязли, скользили, каждый шаг давался тяжело. Феликс то и дело оступался, ловил равновесие, вытягивал шею, чтобы не отстать.
В лицо хлестали запахи — острые, кисловатые, иногда вдруг сладкие, потом снова дым, копоть, жир, мокрая шерсть, солёный пот. Казалось, воздух здесь не дышится, а жуется, вязкий, как плохо сваренный суп, в котором плавают клочья чужих голосов и обрывки диалогов:
— Двадцать копеек — да ты обнаглела!
— Да чтоб тебе всю зиму кашлять!
— Свежая, только сегодня с утреннего паровоза!
— Маша, неси весы, опять этот пришёл!
Каждое слово отскакивало от уха, не успев осесть. Всё кружилось, всё было громко, плотно, тяжело. Солнце не могло пробиться сквозь облака, только отражалось в лужах между рядами, и от этого вокруг было неуютно и тесно.
Борис время от времени оглядывался через плечо — одним взглядом проверял, не отстал ли его странный спутник. Феликс кивал, неуверенно улыбался, не веря, что всё это действительно происходит с ним.
— Ты башкой-то крути меньше, — бросил через плечо Борис. — Не на экскурсии.
Феликс кивнул. Хотя Борис даже не смотрел — просто шёл, пробираясь между прилавков. Казалось, он знал каждую кочку, каждого торговца, каждую тень.
— Ты это… запоминай, — продолжал Борис. — Вот тут баба Лёля торгует мылом, у неё сестра в милиции, так что рта лишний раз не разевай. А вон тот — с семечками — суёт уши куда не просят, потом идёт в «Дом пионеров» стучать. Дальше левее — торгуют без бумажек, но свои. Только не торгуйся громко — тут не базар восточный.
Феликс пробормотал:
— Я не умею... я вообще...
— Не умеешь — и молчи. Самый умный — тот, кто рот не раскрывает.
Они свернули в более людный проход между прилавками. Борис шагал, как волк в стаде — уверенно, но не вызывающе. Феликс старался повторять, но каждый взгляд, каждая спина казались ему угрозой.
И тут что-то дёрнуло за куртку.
Он обернулся — пацан. Худой, грязный, лет десяти. На голове — кепка с дырой, из которой торчит клочок волос. Глаза — чёрные, хитрые.
— Дядя, дай копейку, — сказал мальчишка, тянувшись рукой. — Или хлеба, я три дня не жрал.
Феликс замер.
— Я... у меня нет...
— Чё нет? — Мальчишка принюхался, глянул на куртку. — А шмотки-то какие... богач, что ли?
— Это не...
— Ага, ага... — Мальчик резко отступил, заорал. — Шпион! Гляньте, шпион ходит! Смотрите, у него ноги как у немца! Кроссовки, во!
Феликс внезапно сбился с шага, остановился посреди всей этой сутолоки. В груди стянуло, сердце подпрыгнуло к горлу. Он побледнел, словно вся кровь ушла в пятки, и на миг словно исчез из звука и движения — только стоял, вытянув шею, словно сбитая птица.
Люди, занятые своими делами, вдруг словно почувствовали перемену. Пару человек оглянулись через плечо — одна женщина с лукошком остановилась на полуслове, уставилась, прищурившись, сжав губы. Мужик в замызганном пальто перестал ворчать, задержал взгляд на его куртке, на слишком чистом лице. Два парнишки у корзины с квашеной капустой беззастенчиво ткнули в его сторону пальцами, переглянулись, прыснули смехом. За их спинами кто-то другой — повариха с раскрасневшимися щеками — склонилась, что-то зашептала соседке, и та тоже повернула голову, медленно, внимательно, словно выискивала в нём что-то знакомое.
Голоса вокруг начали стихать, сгущаться, будто на секунду рынок взял его в оборот, втянул в себя, как чужеродное зерно. Сквозь общий гул уже можно было разобрать отдельные слова:
— Глянь, чего вырядился…
— Эт кто?
— Не наш?
Несколько лиц — жёстких, усталых, недоверчивых — уставились прямо на него, кто-то показал пальцем, даже не скрываясь. Пальцы, взгляды, шёпот — всё скользило по нему липко и холодно, будто по обнажённой коже. Феликс ощутил, как дрожь поднимается от колен к груди, как всё вокруг будто становится теснее, плотнее, тяжелее.
Он стоял, вцепившись в край куртки, и не знал, что делать: бежать, закрыться, раствориться — или просто остаться тут, под этими чужими, холодными взглядами.
— Борис... — прошептал он. — Борис...
— Иди! — прошипел Борис, схватив его за локоть. — Быстро, сюда, за телегу!
Они свернули резко, между двумя лотками с капустой. Борис провёл его к кучу ящиков, заставленных мешками.
— Сиди тут. Не дыши. Я сам разберусь.
— Что он...
— Мелочь! Но с языком как у бабки на вокзале. Сейчас...
Борис вернулся через минуту. Мальчишка уже исчез. Шум на рынке затихал, перетекая в другое место.
— Всё, — он вернулся, снова схватил Феликса за руку. — Тут нельзя оставаться. Дебил малолетний. Если кто из органов услышал — искать начнут. Повезло, что вокруг торгаши свои. Пока.
— Я не хотел, — задыхался Феликс. — Он сам подошёл…
— Ты думал, он к тебе за советом по зубам пришёл? Тут все голодные. Все озлобленные. А ты выглядишь, как персонаж из книжки Жюля Верна. Идиот ты, понял?
— Да...
— Нет, ты не понял. Слушай сюда. Первое — молчать. Второе — не смотреть в глаза. Третье — всё, что ты знаешь, забудь. Нет больше твоего Питера. Нет больше «я доктор», «я в отпуске», «у меня диплом» — нет. Теперь ты — никто. Воздух. Всё.
Феликс кивал. Голова кружилась. В горле жгло от паники.
— И четвёртое, — добавил Борис, — без документов ты труп. Не завтра — так послезавтра. Кто-нибудь сдаст. Просто потому что ты им не нравишься.
— Я понимаю.
— Вряд ли. Но понял бы ты — не пошёл бы по рынку, как циркач.
— Я… я не знаю, как иначе.
— Ладно. — Борис выдохнул, почесал щёку. — Документы можно сделать. Есть один человек. Рисковый, но надёжный. Только не за спасибо.
— У меня нет… ничего.
— Ничего — тоже валюта. Руки есть? Голова?
Феликс кивнул.
— Значит, договоримся. Я не бабка из церковной лавки, я просто… не хочу, чтобы тебя вели мимо моего двора в автозаке. Не люблю, когда за мной тени тянутся.
— А если он… мальчишка… если он кого-то приведёт?
— Не приведёт. Он тут живёт. Ему выживать надо, а не доносить. Просто запомни: даже дети тут — как крысы. Могут укусить.
— Я понял.
— Не понял. Но поймёшь. Пошли. Сейчас свернём к складам. Там, может, устроим тебе встречу. Только веди себя как тень. Шаг в сторону — и всё.
Феликс посмотрел на толпу. Всё ещё шумело, торговалось, дышало. Но теперь он знал: здесь не было безопасных лиц.
Он шагнул за Борисом. Шагнул, как в воду.
Глава 6
Снег шёл всё гуще, хлопья падали лениво, крупные, как лепестки неведомых северных цветов. Воздух был белёсым, прозрачным — всё вокруг будто утонуло в мягкой пелене. Под ногами снег похрустывал негромко, будто шептал на своём языке. Борис стоял под вывеской, что склонилась над ларьком, словно усталая шляпа. По ржавым стенам стекали тонкие, серебряные струйки талой воды. Вывеска «Продукты» болталась, скрипя — этот звук тревожил пустоту, разбавлял вязкую тишину зимнего вечера.
