Феликс стоял чуть в стороне, плечом почти касаясь выщербленной, облупленной фанеры. В пальцах он мял край рукава, будто тот мог согреть, спасти от ветра. Он дышал коротко и часто, в глазах — настороженность, едва заметная, как след на снегу. Борис зажёг спичку, щёлкнул ею — и этот звук показался чужим, слишком громким среди снега и ветра. Он прикрыл пламя ладонью, чтобы не задуло, и закурил, выпуская вялые облачка дыма, что растворялись в сыром воздухе.
— Ну, — бросил Борис, выдыхая вбок, — с документами разберёмся. Если согласен — вечером под мостом у канала. Знаешь такой?
— Там Лёнька обычно ошивается, — продолжил Борис, глядя на Феликса скользящим, чуть насмешливым взглядом. — Не смотри на рыло — руки у него золотые. Паспорт состряпает, будто родной. Только дорого выйдет. И ждать придётся. И... — он на секунду замолчал, вглядываясь в белую муть за спиной собеседника, — не вздумай ему врать. Тут не выйдет.
— Я... понял, — выдавил Феликс, голос дрожал еле заметно.
— Вот и хорошо. Значит, не совсем дурак. А теперь...
Он не успел договорить. Феликс уже отвернулся, брови сдвинуты, взгляд в себя. Ладонь медленно пошарила по карману — заднему, зацепленному нитками, с изношенной тканью. Пальцы нащупали что-то — плотное, шершавое, бумажное. Он вытянул наружу скомканный кусок бумаги, словно выудил клочок из забытого прошлого.
На бумажке рваный край, чуть пропитанный влагой. Феликс разжал пальцы, развернул, морщась. Свой почерк узнал сразу: угловатые, неуверенные буквы. Слова разбежались, потекли, будто боялись остаться на месте. Только дата выделялась чётко, как печать на снегу:
«15 марта 2026
И ниже, неаккуратно, будто писалось на бегу:
Не доверяй зеркалам».
«Это я. Моё. Моей рукой написано. Но... откуда? Когда?».
Грудь сдавило, как будто внутри затянуло тугой узел. Дышать стало труднее, холод ворвался внутрь, застрял под рёбрами. Он поднял взгляд — Борис смотрел вбок, вроде как невзначай, но что-то в лице изменилось. Видит. Чует чужую тревогу.
— Ты чё там нашёл? — спросил Борис, голос мягче, чем обычно, но внутри у этого голоса что-то звякнуло, как нож на стекле.
— Ничего, — выдохнул Феликс, резко, неловко. Бумажку зажал в кулаке, спрятал в карман, как вор с поличным.
— Какая?
— Записка… Да так, старая, — попытался отмахнуться. Криво, будто зуб болел.
— Покажи.
— Там ничего, правда, — Феликс натянул улыбку, но лицо всё равно получилось скособоченным, неестественным, будто плохо натянутый портрет.
Борис посмотрел внимательно, коротко вздохнул, бросил окурок в сугроб. Пятно дыма повисло на секунду, исчезло. Он растёр бычок сапогом — жестко, как точку поставил.
— Слушай, — сказал спокойно, но в голосе что-то ледяное блеснуло, — я ж тебе не милиционер. Не надо юлить, слышишь? Всё равно видно, что у тебя в голове целая кухня, а ты на этой кухне уже со вчера варишь какую-то бурду. С самого начала так.
Феликс промолчал. Казалось, слова застопорились где-то в горле, как рыба в сетях.
— Ты не местный, — продолжал Борис, теперь медленно, будто прислушиваясь к самому себе. — Не питерский. Не деревенский даже. Ты вообще… как будто ниоткуда. Всё у тебя чужое — голос, слова, походка, глаза. Всё — как через стекло мутное. Не отсюда ты.
Феликс сглотнул, холод в животе разлился, медленно и тяжело, как свинец.
— Ты мне скажи прямо, — Борис перешёл почти на шёпот. В его голосе что-то дрогнуло, будто уличный фонарь во время метели. — Ты кто, а?
Пауза повисла в воздухе. Снег, казалось, стал ещё плотнее — хлопья сбивались в стену, скрывали всё дальше рынок, сворачивали улицу в слепую пелену. Сквозь этот снег будто проступало чьё-то ожидание, чужое, неотвратимое.
Феликс долго молчал. Губы у него побелели, плечи чуть повисли, будто устал держать свой груз на виду.
— Я не могу сказать, — прошептал наконец, будто самому себе. — Просто… не могу.
Борис сдвинул брови, взгляд стал строже, но в нём не было злости, только непонимание и усталость.
— Почему?
— Если скажу… — Феликс сжал кулаки в карманах. — Ты не поверишь. Или… сдашь.
Борис чуть усмехнулся, устало, уголками губ.
— Ну, во-первых, я тебя уже не сдал, — пожал плечами, как будто это неважно. — А во-вторых… Тут не в этом дело. Тут, знаешь, как с глухим соседом: хоть стенку между вами проломи, всё равно живёшь рядом, хочешь не хочешь. Так что… давай. Что там за бумажка?
Феликс опустил взгляд, горло сжалось. Голос стал совсем тихим, как будто он говорил сам себе:
— Там… — проглотил ком в горле, — моя рука. Но дата — не та. Не отсюда.
Борис моргнул, прислушиваясь к словам, будто не сразу понял.
— Из будущего, что ли? — сказал шутливо, ухмыльнулся, но тут же умолк, словно ощутил холод по коже.
Феликс посмотрел на него снизу вверх. Глаза были тёмные, блестящие от снежинок и чего-то ещё.
— Ты серьёзно? — голос Бориса теперь стал совсем хриплым, обрывающимся.
Феликс не ответил, и пауза расползлась между ними, длинная, вязкая. Снег падал тяжелее, хлопья сбивались в кучу у ларька, вывеска скрипела, напоминая о себе старым голосом.
Молчали. Минуту, может, больше. Только снег, только скрип, только дыхание на морозе.
— Ладно, — выдохнул Борис наконец, смял снег у сапога. — Хрен с ним. У меня тут такие шизофреники были, что ты — ещё ничего. Но слушай…
Он шагнул ближе, встал так, что пар от его дыхания стелился по щекам Феликса, а голос стал глуше, почти неразличимым под завыванием ветра.
— У нас тут, в тридцать восьмом, за неправильные мысли дают десять лет. За взгляд не тот — пять. А если скажешь «я из будущего» — сразу стенка. Так что если у тебя там, в башке, космос — держи при себе.
Феликс кивнул, но взгляд всё равно остался настороженным, недоверчивым, как у зверя, прижатого к углу.
— Понял, — пробормотал.
— Не понял, — усмехнулся Борис, отступил на шаг, — но ладно. Листок свой не теряй. Кто знает, может и вправду с неба свалился. Только никому его не показывай, даже мне — лучше не показывай. Меньше знаешь…
— Дольше живёшь, — Феликс повторил почти автоматически, голос тонкий, чуть дрожащий.
— Ага. Видишь — уже учишься.
Борис закурил новую папиросу, щёлкнул спичкой — звук короткий, как выстрел. Дым завился по ветру, смешался с тяжёлым, сытным запахом рынка.
— Пошли, — бросил он через плечо. — Пока не поздно. Хватит загадок.
Они шагнули в сторону узкой тропки между сугробами. Ветер шуршал в перекрытых киосках, рынок гудел уже в полголоса, будто сонный. Капустой тянуло от дальних рядов, где-то в глубине стояла устойчивая, чуть кислая тень ржавчины.
Феликс шёл медленно, будто каждый шаг проверял, не провалится ли снег. Бумажка жгла карман, как уголь. Мысли путались.
«Значит, я оставил себе сообщение. Значит, я это знал. Или кто-то знал».
Он бы не поверил ни во что из этого, если бы не почерк. Если бы не эта строчка, выведенная неровно:
«Не доверяй зеркалам».
Он сам ещё не знал, что это значит. Но уже чувствовал кожей: это не пустая метафора. Это — предупреждение. Настоящее
Глава 7
Коридор вытягивался перед ними липкой кишкой, словно дом сам хотел их проглотить. Стены, облезлые, в разводах, были насквозь пропитаны запахом керосина, сырости, каких-то старых тряпок, что будто давно срослись с полом. Половицы стонали под каждым шагом, жалобно и упрямо, каждую секунду напоминая: здесь всё давно держится на честном слове. Свет под потолком был жалким — лампочка трепетала, как уставший мотылёк, раз за разом выстреливая по стенам длинные полосы, от которых лица, выглядывающие из дверных щелей, казались перекошенными, то вытянутыми, то плоскими, будто глиняные.
Феликс шёл за Борисом, старался наступать почти вплотную, пряча собственные шаги в его тяжёлой поступи. Куртка — слишком яркая, дерзкая, будто из другого времени — отливала синтетическим блеском, и даже мутное стекло облупленного окна не смогло приглушить этот холодный, чужой отблеск. В нём всё было лишним, выбивающимся из грязного, закопчённого коридора, из тяжёлого воздуха, насыщенного старостью.
