Борис, широкоплечий, с тяжёлой поступью, подошёл к нему и хлопнул по плечу.
— Ну вот, знакомьтесь, товарищи. Это Феликс, новый жилец. Врач, зубной, — сказал Борис, голос его прозвучал в кухне уверенно, с чуть заметной добротой. Ладонь его по-прежнему лежала на плече Феликса — тяжёлая, будто якорь.
Марья Петровна, невысокая женщина в выцветшем переднике, оторвалась от плиты. В её лице застыли усталость и суровая забота, но в глазах вспыхнула заинтересованность — яркая, живая. Она прищурилась, всматриваясь сквозь клубы пара, словно пыталась разглядеть в Феликсе что-то своё, знакомое.
— Зубной, значит? — голос у неё был хрипловатый, с хрупкой улыбкой в уголках губ. — А то у нас Василий всё обещал к кому-то сходить, да некогда, всё на заводе да на заводе, — она качнула головой, поправила косынку.
От окна отозвался сам Василий. Он стоял почти в тени, рядом с запотевшим стеклом, из которого лился скупой, сероватый свет. Его плечи были сутулыми, на висках темнели полоски небритой щетины. Василий не смотрел ни на кого, взгляд его блуждал где-то вдали, будто и не здесь вовсе.
— Да некогда и правда, — буркнул он негромко, почти сквозь зубы. Кружка в руке чуть дрожала, тонкие пальцы привычно скользили по металлу. — На заводе смены по двенадцать часов, не до зубов, — голос его был хриплым, словно зажатым тяжёлым железом.
Борис улыбнулся косо, уголки губ заиграли, в глазах мелькнула смешинка. Он бросил взгляд на Феликса, будто хотел приободрить или поддразнить.
— Ну вот, повезло тебе, Феликс. Клиент сразу нашёлся.
Феликс попытался улыбнуться в ответ, но губы не слушались, казались чужими и неуклюжими. Он почувствовал, как внутри поднимается смущение, покалывает в животе. Хотелось стать невидимым, раствориться в тёплом кухонном полумраке, но вместо этого он стоял и смотрел на свои пальцы, белые от напряжения.
— Я… пока не работаю. Только обустраиваюсь, — Феликс выговорил это неуверенно, будто оправдывался за сам факт своего присутствия, и покосился на тёмное пятно возле порога.
— Правильно, — коротко кивнула Марья Петровна, скользнув ладонью по краю стола. Она медленно опустилась на стул, шумно вздохнула, поправила подол передника. В её движениях была усталость, какая бывает только у людей, давно привыкших к постоянным прощаниям. — Без спешки. Тут у нас… люди приходят, уходят. Не всегда надолго.
Феликс моргнул — не сразу разобрал смысл, не уловил, о чём на самом деле речь. Комната будто бы слегка качнулась, стены приблизились.
— В смысле — съезжают? — спросил он, запнувшись, глядя в тёплый пар, поднимающийся из кастрюли.
— Ну, бывает и так, — Марья Петровна подняла глаза. Взгляд у неё был прямой, твёрдый, почти каменный, ни следа прежней мягкости. — А бывает — просто уходят, и всё. Потом вещи увозят.
Борис, нахмурившись, тихо постучал по столешнице толстым указательным пальцем. Звук получился глухой, будто сердце под ребром.
— Марья Петровна, не начинайте, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал легко, но в нём скользнуло что-то сдержанное. — Человек только приехал, ему и так всего хватает.
— Да я ж ничего, — пожала плечами она, откинулась на спинку, чуть улыбнулась, как будто самой себе. — Просто рассказываю. Тут ведь все как родня, всё про всех знаем. Вот ты в комнату-то чью попал, Феликс, знаешь?
— Нет, — сказал Феликс, попытался звучать ровно, но голос его выдал, сорвался на полуслове. — Борис только сказал, что комната свободная.
— Ага, свободная, — с каким-то сухим удовлетворением протянул Василий из своего угла, не глядя. Тень от его плеча падала на пол, кружка стучала о стекло. — Сразу после того, как увезли того, что там жил.
Лицо Марьи Петровны слегка потемнело, на лбу пролегли жёсткие морщины.
— Тише, Вась, — негромко сказала она.
— Чего тише? Все и так знают, — Василий пожал плечами, отхлебнул глоток. — Ночью за ним пришли. Стук — и всё.
— Тебе бы язык прикусить, — сказала Марья Петровна, без раздражения, привычно, как говорят старшим детям. — Молодой ещё.
Борис усмехнулся уголком рта, смотрел теперь куда-то мимо.
— Вот такие у нас разговоры за ужином. Весело, да?
Феликс кивнул, пробормотал что-то похожее на «да» и тут же опустил глаза. Казалось, что кожа его стала тонкой, прозрачной — все слова, взгляды, даже случайные вздохи проходили сквозь неё до самого нутра. В груди холодело, а ладони вдруг стали липкими.
— А ты откуда, Феликс? — спросила Марья Петровна, протягивая ему кружку. Чай в ней был крепкий, почти чёрный, с маслянистыми кругами на поверхности. Пар поднимался вверх, растворяясь в плотном кухонном воздухе. Она ловко переставила сахарницу поближе, прищурилась: лицо выдало привычку всё замечать — жесты, паузы, взгляды.
— По тебе видно — не местный. Не питерский точно, — продолжила она, наклоняя голову чуть вбок, словно рассматривала портрет, пытаясь угадать в нём знакомые черты.
— Из… из-под Москвы, — выпалил Феликс, даже не подумав, на автомате, как реплику, которую учат на случай проверки. Голос прозвучал слишком резко.
— Из-под Москвы, — повторила она, пробуя слово на вкус. Звучание чужое, далёкое, будто из другого времени. — А конкретно?
Феликс ощутил, как в горле пересохло, а ладони стали ещё горячее. Сглотнул, неуверенно улыбнулся — на губах солоновато, будто только что прошёл дождь.
— Маленький городок… — он запнулся, вытащил из памяти первое, что пришло. — Клин. Да, Клин.
Борис кивнул, улыбнулся — в голосе у него прозвучала какая-то простая, человеческая одобрительность, будто в этом слове он нащупал опору:
— Ага, хороший город. Там фабрика музыкальных инструментов, кажется, была.
— Есть, — ответил Феликс, чуть сжав кружку, чувствуя, как металл жжёт кожу. Он не был уверен, стоит ли соглашаться, но не мог придумать, что добавить. — Да.
Марья Петровна наклонилась ближе, ловя его интонацию, в глазах заиграли игривые искры:
— А говор у тебя странный. Не московский, не питерский. Какой-то… ровный, будто радио диктор, — она поджала губы, чуть заметно.
— Устал просто, — вставил Борис, перебивая тонкую нить допроса. — День тяжёлый был, человек с дороги.
— С дороги, да, — согласилась она, но взгляд её остался цепким, изучающим, будто из-под бровей выстреливала тонкими, острыми лучами. — Ты чай-то пей, пока не остыл.
Феликс послушно взял кружку обеими руками. Металл был горячий, но пальцы продолжали дрожать — он сжал её крепче, чтобы не заметили.
«Главное — не врать лишнего. Коротко. Просто. Без деталей».
Он сделал глоток, и язык сразу же обожгло горечью. Чай оказался намного крепче, чем он привык, горло свело, дыхание сбилось, и едва не поперхнулся, — пришлось прикрыть рот, чтобы не выдать растерянность.
— Горячо? — по-своему добродушно спросил Василий, не поднимая глаз от кружки. В его голосе была хрипотца, привычная, как старая, долго нечищеная медь. — Тут кипяток — это редкость, держись за него.
— Да, спасибо, — тихо, почти шёпотом ответил Феликс, стараясь не встретиться взглядом ни с кем. На мгновение ему показалось, что голоса становятся глуше, а кухонные стены уходят куда-то вдаль.
Пауза, почти настоящая, невидимая, повисла над столом. Только печка продолжала трещать, где-то в уголке под плитой время от времени вспыхивал синий огонёк. За стеной хлопнула дверь — звук короткий, отрывистый, будто кто-то наспех захлопнул старый ящик.
— А тот, кто раньше в комнате жил, — вдруг сказала Марья Петровна, подаваясь вперёд, голос стал ниже, будто для себя, — хороший был человек. Тоже тихий. Газеты любил читать, всё вырезки какие-то клеил, записывал в тетрадь. Потом раз — и нет. Только пальто осталось висеть.
Феликс замер с кружкой у самых губ, не отваживаясь сделать новый глоток. В висках стучало: «Зачем она это говорит? Проверяет меня? Или просто… не может удержаться?».
Он уловил в её интонации что-то почти заботливое, будто бы она хотела предупредить — или наоборот, насторожить.
