Феликс застыл с этой железной ручкой в руке, чувствуя, как краснеет.
— Простите, я… я хотел помочь.
— Помощник, — буркнул Василий, не глядя на него и продолжая чистить картошку. — У нас уже один такой был. Помог. Потом его, говорят, тоже увезли.
Марья Петровна нахмурилась.
— Василий, язык придержи. Чего ты к человеку прицепился. Не со зла же.
— А чего? Пусть учится. Тут не буржуанская посуда, всё своими руками.
Феликс поставил самовар на место, слыша, как из него капает остаток воды.
— Я… наверное, лучше не буду трогать.
— Вот и правильно, — отозвался Василий. — А то ещё примус уронишь — сгорим к чёртовой матери.
Марья Петровна подошла ближе, поправила платок.
— Не слушай его, у нас Василий ворчит больше, чем делает. Ну-ка, иди сюда. Я покажу, как примус разжигать. Только аккуратно.
Она поставила его рядом с примусом, который пыхтел и шипел, как злое животное.
— Вот, видишь, в бачке керосин, — сказала она. — А сюда фитиль, потом качаешь, чтобы воздух был. Не перепутай.
— А, это как насос, — кивнул Феликс. — Принцип давления, да?
— Какого ещё давления? — нахмурилась она. — Тут всё просто: качай, пока не шипит громче.
Феликс взял насос, но слишком резко — и струя керосина брызнула на рукав. Он отшатнулся.
— Осторожнее! — вскрикнула Марья. — Ты что, зажечь хочешь себя?!
— Извините, я... не привык, у нас... ну, я имел в виду, у нас... — он запутался, язык не слушался. — Я имел в виду, у нас дома не такими пользуются.
— А какими? — прищурилась она. — У тебя дома где?
— В... Клину. Я же говорил, — ответил он быстро, — просто у нас электричество... то есть, было.
Василий хмыкнул, бросив в ведро кожуру.
— Было. А теперь вот нет. Сказочник.
— Ты, Василий, не груби, — сказала Марья, но глаза от Феликса не отводила. — Электричество, значит… странно. У нас в Клину свет только по праздникам бывает, если не вырубят.
Феликс почувствовал, как у него в горле пересохло.
— Может, я... путаю, — сказал он. — Я плохо помню, там недавно… переезд.
— Переезд, — повторила она тихо, как будто взвешивая это слово. — Время, знаешь, иногда шутки играет. Люди вдруг появляются, как из ниоткуда.
Феликс поднял взгляд — и встретился с её глазами. Она смотрела спокойно, чуть улыбаясь, но в этой улыбке было что-то слишком внимательное.
«Она знает. Или догадывается. Или просто хочет проверить».
— Ну, вот, — Марья отломила маленький кусочек серого мыла и протянула ему. — На, держи. У нас дефицит, но тебе пригодится. Мыло — это как паспорт. Если есть, значит, живой человек.
— Спасибо, — сказал он.
— Только не теряй. Тут и за мыло могут спросить, если что.
Он кивнул, чувствуя, как мыло скользит в пальцах, как будто живое.
Василий отодвинул миску с картошкой.
— Ты бы, доктор, лучше руки себе починил, чем самовары калечить. А то больно уж трясутся.
— Не трясутся, — выдавил Феликс. — Просто холодно.
— Ага, — протянул Василий. — Холодно ему.
В этот момент дверь скрипнула, и в кухню вошёл Борис. На нём была куртка, от которой пахло машинным маслом.
— Ну что, живы? — спросил он весело. — Я уж думал, тут пожар.
— Почти, — сказала Марья. — Твой друг самовару ручку оторвал.
Борис рассмеялся.
— Вот и правильно. Всё равно она давно шатается. Надо будет прибить. Ну что, Феликс, привыкаешь?
— Да, стараюсь, — ответил тот, пытаясь улыбнуться.
— Молодец. А то наши тут любят проверять новичков, — сказал Борис, глядя на Василия. — Правда ведь?
— Проверять — не преступление, — буркнул тот. — Бывает, лучше проверить, чем потом жалеть.
— Ага, — усмехнулся Борис. — Только не всех проверяй. А то скоро писать начнёшь.
Марья Петровна тихо рассмеялась, но смех её был какой-то усталый.
— Писать не надо, — сказала она. — Всё само напишется, если надо.
Феликс не понял, шутка это или нет.
Он стоял посреди кухни, чувствуя, как мигает лампа и как снег снаружи липнет к стеклу. Примус шипел, Василий молча чистил картошку, Марья поправляла платок, а Борис наливал всем чай. Всё выглядело почти по-домашнему, почти уютно — если не считать, что каждая фраза звучала как намёк, каждая улыбка — как проверка.
«Главное — не выделяться. Не смотреть слишком прямо. Не задавать вопросов».
Он опустил глаза. Пальцы ухватили тряпку, и он принялся медленно протирать стол — влажное полотно оставляло за собой мутные, неровные следы. На тёмном дереве проступали пятна, словно мокрые островки среди суши. Склонившись ближе, он чувствовал, как вокруг сгущается невидимое — люди в зале почти не разговаривали, их присутствие ощущалось кожей. Чьи-то шаги позади, слабый запах чая и промокшей ткани, а в отражении лака мелькнул чей-то силуэт. Шорох одежды, лёгкий стук стакана. Стол был прохладным на ощупь, и пальцы зябко дрожали, стирая воду вместе с чьими-то взглядами.
Глава 10
Комната, куда Феликс вернулся после кухни, показалась тесной до невозможности. Стены сдвинулись, как в плохом сне, потолок стал ниже. Воздух тут почти не двигался — он был плотный, тяжёлый, с запахом керосина, чуть горьким привкусом влажной древесины, который лип к коже, просачивался в подушку и одеяло. Лампа на столе дрожала, будто её кто-то едва заметно толкал изнутри — желтоватый свет прыгал, крошил стены длинными ломанными тенями, которые ползли по щелям, цеплялись за пол.
Он сидел на самом краю кровати, сжав ладони между коленями. Пальцы были холодные, тёплый чай уже не согревал. После кухни, переполненной чужими голосами, вдруг захотелось абсолютной тишины, но её не было — дом жил своей жизнью, и даже в одиночестве не оставлял в покое. Где-то наверху, у самого потолка, тянулся долгий, упругий скрип. За стеной кто-то небрежно зевнул, хрипло кашлянул. Издалека, с первого этажа, донёсся тонкий детский плач, который вскоре затих, будто его унесли по длинному коридору. Всё это звучало так, словно вокруг всегда кто-то есть, даже если кажется, что ты один.
Он медленно поднялся, чувствуя, как доски пола пружинят под ступнями, подошёл к окну. За мутным, застарелым стеклом снег валил крупными хлопьями — они падали на подоконник, тут же слипались в сероватые островки. Из тонкой, тёмной щели тянуло холодом, почти ледяным, и по коже тут же пробежал озноб. Феликс провёл пальцем по ободранной раме — под ногтем осталась грязная пыль и тонкая щепка от облупленной краски. Хотел было отойти, когда заметил: одна из досок у самого окна приподнята, будто кто-то недавно ковырялся, искал что-то или прятал.
Он присел на корточки, постучал по дереву. Звук был глухой, не такой, как у остальных досок. Поддел ногтем — та не сдвинулась. Тогда достал из кармана маленький складной нож, тяжёлый и тёплый, который всегда был с ним, ещё с тех пор, как всё началось. Остриём прошёлся вдоль края — доска поддалась, скрипнула, хрустнула, как зуб под пломбой.
Там, в темноте под подоконником, что-то блеснуло, отразив дрожащий свет лампы.
Феликс медленно, с опаской, вытащил находку: жестяная коробка, ржавая, с вмятинами по бокам. Крышка болталась на одной петле, держалась едва-едва. Пыль легла на пальцы, как тальк — он сдул её, и сердце, кажется, сдвинулось выше, к самому горлу. В комнате стало ещё тише, даже шум дома куда-то ушёл.
— Что же ты такое… — прошептал он.
Внутри — несколько пожелтевших фотографий, сложенных пополам, и обрывок бумаги, словно вырванный из тетради. Он достал первую фотографию и сразу застыл. На ней стоял мужчина — у ворот того самого дома, в котором сейчас жил Феликс. Тот же фасад, тот же облупленный карниз. Только одежда — старомодный костюм начала века. И лицо. Лицо было его.
«Это не может быть... это... чёрт возьми, нет».
Вторая фотография чуть прилипла к его пальцам — уголок был надорван, под ногтем остался крошечный клочок бумаги. На снимке всё тот же человек: высокий, худой, тёмные волосы прилизаны, взгляд какой-то рассеянный. Только теперь рядом с ним — группа в халатах, лица расплывчато-бледные, фон какой-то невнятный, словно это вовсе не город, а декорация в театре. В самом углу — выцветшая надпись чернилами, угловатыми, почти детскими буквами: «Ленинград, 1934».
