— Ой, фамилия сложная, я уж не вспомню точно. На "С" вроде. Серебров… Серебрянский, что ли? — сказала она, глядя прямо на него.
Он чуть не выронил кружку.
— Серебрянский? — переспросил, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Вы уверены?
— Да кто ж сейчас уверенно скажет, — усмехнулась она. — В тридцать четвёртом это было. Или в пятом. Всё слилось. Он недолго там пробыл. Исчез потом. Говорили — уехал. А потом, вроде, кто-то говорил — забрали.
— За что?
— А кто знает, за что тогда забирали, — ответила она, пожав плечами. — Но про него потом странное ходило. Будто он вещи какие-то видел… наперёд. Или во сне.
— Сны? — повторил Феликс тихо.
— Да. Всё про сны твердил. Записывал, вроде. Бумаги какие-то оставил. Один врач говорил, что он видел — как будто время не прямо идёт, а кругами. А другой сказал, что просто нервное расстройство. А потом, — она подняла глаза, — как отрезало. Ни бумаг, ни его. Только слухи.
Феликс молчал.
«Это не может быть совпадение. Нет. Это не просто фамилия. Это он. Или я. Или...».
— А вы его видели лично? — спросил он.
— Один раз, — кивнула она. — Я тогда ещё девчонка была, бегала за бинтами. Он шёл по коридору, не замечая никого. Глаза — будто сквозь стену. Потом остановился, посмотрел на меня и сказал: “Будь осторожна, время любит шутить”. А я подумала — дурак, наверно. А потом… — она вздохнула. — Потом часто вспоминала. Особенно когда людей начали забирать.
— И вы думаете… — начал Феликс, — он... знал?
— Думаю, — она сделала паузу, — он знал больше, чем стоило. Знаешь, Феликс, есть люди, которым нельзя слишком далеко заглядывать. У нас за это не благодарят.
— А что… с ним потом?
Марья улыбнулась, но без радости.
— Время таких забирает. Само. Даже если никто не приходит.
Феликс сжал кружку крепче.
— Забирает…
— Угу. Только след остаётся. Мелкий, как царапина. Кто заметит — тот не забудет.
Он смотрел на неё, не отводя взгляда.
— А вы… откуда знаете такие вещи?
Она усмехнулась, подняла ложку, тихо звякнув о край кружки.
— Старость — это не годы, милок, это когда помнишь слишком много.
Он хотел спросить ещё — про бумаги, про больницу, про сны — но не успел. В коридоре послышался лёгкий скрип, будто кто-то наступил на старую доску. Оба обернулись.
Марья медленно поставила кружку.
— Опять кто-то подслушивает, — сказала она тихо. — Тут у нас всё слышно. Особенно когда не надо.
Феликс встал, глянул на дверь — никого. Только тень мелькнула за косяком, будто кто-то отпрянул.
— Василий? — позвал он.
Тишина.
— Вот, — сказала Марья спокойно, — видишь? Дом живёт. Всё запоминает.
— Кто это был? — спросил он.
— Да какая разница, — ответила она. — Главное — не говорить громко то, что думаешь.
Она поднялась, поправила платок и добавила, уже уходя:
— Ты, Феликс, будь осторожен. Время, оно, знаешь, как зеркало — если слишком долго смотреть, начнёт смотреть в ответ.
Марья Петровна поднялась — тихо, почти не шелохнув воздух, — и вышла, закрыв за собой дверь. Осталась только полоска света на полу, да слабый шорох шагов за стеной.
Феликс остался за столом один. Он сидел, согнувшись, как будто ждал, что сейчас кто-нибудь войдёт или крикнет с другого конца кухни, но тишина была крепкой, вязкой, как старое варенье.
Перед ним, в тусклом свете, темнела кружка — чай уже почти не пах, только слабый аромат мяты тянулся, растворяясь в воздухе. Феликс медленно провёл пальцем по ободку, слушая, как горячее стекло остывает и становится обычным, ничем не примечательным предметом, в котором всё растворилось: и тепло, и запах, и недосказанные слова.
Лампа над столом по-прежнему трещала — порой чуть громче, будто перебирала внутри себя напряжённые провода, а потом стихала, и на миг казалось, что кухня проваливается в темноту.
За окном, за мутым стеклом, снег падал так медленно, что его почти не было видно — только редкие, крупные хлопья, в которых ловился жёлтый свет фонаря. Каждый такой хлопок казался чем-то важным — несказанной мыслью, шагом вглубь ночи, тенью, зависшей между тогда и сейчас. Всё вокруг будто стало прозрачнее, хрупкое: чай, лампа, снег и сам Феликс, сидящий за этим столом, как временный гость в доме, где всё знает о нём, даже если никто больше не спросит.
Глава 12
Коридор тонул в густой синеве, только под потолком, возле облупленного абажура, билась жёлтая лампочка. Она мигала — коротко, резко, сухо щёлкала, будто не выдержит и вот-вот лопнет. Воздух был прохладный, сырой, пахло мылом и чем-то железным, в щели между окнами прорывался сквозняк. Бельё, развешенное на верёвках, едва шевелилось, мягко покачивалось — наволочки и простыни тянулись длинными тенями к полу, словно пытались ухватиться за проходящего. Тени двигались, разрастались, ползли по стенам и затевали немую игру с Феликсом.
Он шагал почти бегом, прижимая локти к телу, скользя между верёвок, ловя взглядом доски. Шаг — осторожно, не наступить на ту, что поддастся и предательски скрипнет. Сердце всё ещё гремело в груди — в висках гудел глухой гул, а слова Марьи — колючие, вязкие, словно мокрая пряжа, — не отпускали, вспыхивали в памяти: "время таких забирает". Они вертелись, крошились внутри, заполняя коридор глухим эхом.
У самой двери, где в полумраке стены казались плотнее, он вдруг замер. Шаг сбился, дыхание вырвалось резче. Там, где свет едва цеплял пол, стоял Василий. Он молча прислонился к стене, плечо вполоборота, а папироса, сжатая зубами, таяла медленным огоньком. Тень от верёвки острым рубцом пересекала его щёку, словно метка — чёрная, неровная, будто отпечаток чьей-то невидимой руки.
— Ну чего, не спится, доктор? — сказал он, не убирая папиросу.
— Да вот воздухом дышу, — выдохнул Феликс. — Душно.
— Воздухом, — протянул Василий, медленно кивнув. — А я думал, ты у нас всё роешься. Слышал, как у тебя полы скрипели.
— Я просто… — Феликс прижал руку к карману. Там — обрывок дневника. — Просто проверял, не продувает ли из-под окна.
— Проверял, — усмехнулся Василий. — С ломом, что ли? Или руками?
— Руками, конечно, — быстро ответил он. — Зачем лом?
— А я почём знаю? Ты человек новый, — сказал Василий и затянулся. Дым повис между ними. — Может, у тебя свои привычки. С виду тихий, а ночью — весь дом ходуном.
— Я стараюсь не шуметь, — сказал Феликс, чувствуя, как дрожат пальцы.
— Стараешься, ага. — Василий выдохнул, бросил окурок на пол, придавил каблуком. — А это что ты там держишь, а? — Он кивнул на карман.
Феликс на секунду застыл.
— Ничего. Бумаги… старые.
— Бумаги? — Василий прищурился. — А мне показалось — фото говорил.
— Фото? Нет, — слишком быстро сказал Феликс. — Не фото, я просто… обмолвился.
— Ага, — протянул Василий. — Обмолвился. Ты, доктор, язык свой придерживай, а то он у тебя впереди мыслей бежит.
Феликс попытался улыбнуться, но вышло криво.
— Вы всё замечаете, Василий. Наблюдательность у вас профессиональная.
— А у тебя, я гляжу, — уклончивость, — сказал тот и шагнул ближе. Запах табака и машинного масла ударил в нос. — Откуда ты вообще взялся, а? Из Москвы, говоришь?
— Из-под Москвы, — поправил Феликс. — Клин.
— Ага, Клин, — повторил Василий, глядя прямо в глаза. — Там, значит, врачи вот так же по ночам под пол лазят?
— Я не лажу. Я… просто пытался прибить доску, она ходит. Скрипит.
— Скрипит, — сказал Василий и усмехнулся. — У нас тут всё скрипит. Никому до этого дела нет. А ты, выходит, заботливый.
— Привычка, — выдавил Феликс. — Если вижу, что что-то болтается, стараюсь починить.
— Привычка, говоришь, — протянул он и вдруг ткнул пальцем в грудь Феликсу. — А у меня привычка — доверять не сразу. Понимаешь, доктор?
— Конечно, — кивнул Феликс. — Это правильно.
— А то, — сказал Василий. — Время нынче не то, чтоб верить каждому встречному. Скажи честно, — он прищурился, — ты вообще кто?
