Он постоял, вглядываясь в сгустки полумрака, слушая, как сердце отбивает редкий ритм, будто вот-вот сорвётся с цепи. Потом тихо закрыл дверь, защёлкнул засов — на этот раз надёжнее, почти с упрямой решимостью. Вернулся к столу, приглушённый свет лампы едва касался его пальцев. Феликс придвинул лампу ближе к зеркалу, склонился, вгляделся в собственное отражение, выискивая признаки — то ли сна, то ли яви. Не померещилось ли? Но лицо было усталым, настоящим, с тусклыми глазами и полоской света на скуле.
И вдруг в дальнем углу комнаты — короткий, отчётливый щелчок. Звук был резкий, будто кто-то перебросил монету на стол. Радиоприёмник. Тот самый — старый, пыльный, в потёртой пластиковой оправе, который стоял на шкафу и казался давно мёртвым. Он ожил сам по себе: индикатор мигнул мутным зелёным, и в тусклом огоньке поплыла рябь, как тень от ветки на воде. Из динамика пошёл треск, негромкий, неразборчивый, а потом в этой какофонии прорезался голос — глухой, далекий, будто кто-то говорит через сон, через стену времени.
— Говорит Москва… передаём… — звук исказился, голос стал тише, будто через толщу воды, — …тридцать восьмой год…
И тут — другой голос. Глухой, смазанный. И похожий. Похожий на его собственный.
— Не… ищи… — прошипело из динамика. — …если читаешь… не…
Феликс вскочил, выключил приёмник, дёрнул провод — тот вывалился, пыль осыпалась. Радио смолкло.
— Нет, — выдохнул он. — Нет, это... это не может.
Он снова посмотрел на зеркало. Его отражение стояло на месте, но было неправильным. Тень от лампы ложилась не туда, глаза казались темнее. В отражении он будто стоял чуть ближе, чем должен был.
— Это... освещение, — сказал он вслух. — Просто… освещение.
Он шагнул ближе. Отражение шагнуло тоже, но чуть раньше, чем он. На долю секунды раньше.
Феликс застыл.
— Что за... — начал он, но слова не вышли.
В отражении лампа дрогнула — хотя в реальности пламя стояло ровно.
Он резко отвернулся, задел локтем стол. Лампа качнулась, керосин плеснулся.
— Всё, хватит, — выдохнул он, — хватит.
Он не стал долго смотреть на мутное, тревожное отражение. Подошёл к зеркалу, нашарил в темноте смятый кусок старой простыни, перекинул его через стекло, зацепил край за ржавый гвоздь в стене. Простыня повисла косо, скрывая зеркальную глубину, словно притушила чужой взгляд. Феликс сел обратно на кровать, опустив голову, вслушиваясь в стук крови в ушах. Дыхание сбилось, губы пересохли, а пальцы всё ещё мелко дрожали — от усталости или от того, что за ночь накопилось слишком много тревоги.
Тишина, густая и липкая, снова накрыла комнату, как одеяло. И вдруг — ещё один звук, совсем тихий, но ясный. Будто что-то лёгкое, почти невесомое, скользнуло по полу где-то у самого окна. Сухой, чуть шуршащий шорох — не ветер, не сквозняк.
Феликс вскочил, сердце рванулось в горло. Он сделал два шага, подошёл ближе, настороженно прислушиваясь, и аккуратно надавил на половицу возле окна — та едва слышно откликнулась, но не скрипнула. Всё было на месте. Подоконник, занавеска — всё по-прежнему. Коробка, чёрная, заклеенная бумагой, стояла в самом углу, там, где оставил её вечером.
«Не ищи», — всплыло у него в голове.
Он сел обратно, зажал лицо руками.
«Это просто усталость. Стресс. Организм. Всё объяснимо».
Где-то в коридоре вновь раздался этот шаг — одиночный, осторожный, как во сне, где всё движется медленно и не подчиняется законам времени. Скрип — будто подтверждение тому, что он не один, что дом по-прежнему живёт своей жизнью, полной чужих присутствий и шёпотов за стеной.
Феликс не стал вставать, не пошёл к двери. Он просто сел, сжав ладони в кулаки, глядя в тусклый прямоугольник, за которым клубилась темнота. Тело было напряжено, в спине чувствовалась тяжесть, а в воздухе стоял запах копоти от догоревшей лампы. Свет выцвел окончательно — лампа вздрогнула и потухла, оставив комнату без опоры, в вязкой, липкой темноте. Всё вокруг словно затихло, но тени, казалось, зашевелились ещё сильнее.
И только в зеркале, под смятой простынёй, на миг вспыхнул бледный отсвет — тусклый, неуверенный, как отражение чужого лица. Казалось, кто-то другой, с той стороны, всё ещё смотрит, не мигая, пока Феликс затаённо ждал, не решаясь даже дышать в полную силу.
Глава 14
Феликс сидел, скрюченный, на краю кровати — так, будто пытался сжаться до размеров маленькой тени, не выдать ни одним движением, что вообще существует в этом углу старой комнаты. Лампа на столе пылала не по-обычному — он выкрутил фитиль до предела, чтобы свет гнал темноту в каждый закуток, и теперь в узких стенах рождались длинные тени, они ползли по облупившимся, разрисованным трещинами обоям, сливались в причудливые узоры, которые ночью жили своей жизнью. В углу стоял радиоприёмник, выключенный, но не сдающийся — старый пластик потрескивал, будто внутри кто-то тихо ворочался, собираясь заговорить, если замрёшь хотя бы на минуту.
Он прислушивался, затаив дыхание, вылавливая чужие голоса сквозь тонкие стены. Голоса были близко, чуть приглушённые, но разборчивые, будто кто-то говорил прямо за тонкой перегородкой, почти шёпотом.
— …новый этот, с третьей, — сиплый голос Василия, чуть ленивый, чуть злой. — Не нравится он мне. Слишком чистенький. И говорит странно.
— Ты всё подозреваешь, — женский голос, глухой, с лёгкой хрипотцой, будто человек давно простужен или просто не любит лишних слов. — Может, просто интеллигент.
— Интеллигентов у нас давно не держат, — усмехнулся Василий, и в этой усмешке было что-то тяжёлое, знакомое. — Надо узнать, кто такой. А то потом опять, не дай бог, НКВД шмон устроит — и виноватых не найдёшь.
Вслед за этим — шорох, лёгкий, как движение мыши за шкафом, кто-то подошёл ближе, и весь дом стал слушать вместе с Феликсом. Он едва не вздрогнул, отпрянул от стены, словно его застали за каким-то тайным, позорным делом, хотя ничего не делал — только дышал и слушал.
«Они говорят обо мне. Теперь уже точно», — мелькнуло, как укол, и стало не по себе. Мир сразу сузился до тонкой линии света под дверью.
Он встал, шагнул к двери, собираясь повернуть замок, проверить себя, защититься хоть как-то — и тут за дверью раздался тихий стук. Один. Спокойный, не спешащий, будто кто-то не торопится, а даёт ему время подумать.
— Кто там? — Феликс едва выдохнул, голос сорвался, стал тише обычного.
— Это я, — отозвались в ответ. Шёпот, узнаваемый, с мягкой хрипотцой. Борис.
Он осторожно открыл дверь — на пороге стоял Борис, полурасстёгнутая куртка, тёмная рубаха, от воротника шёл пар. В зубах у него тлела сигарета, тонкая полоска дыма тянулась за плечо. Сразу в комнату ворвался колючий холод, запах лестничной сырости и табака. Где-то за его спиной ещё долго плавал чужой силуэт, пока дверь не захлопнулась.
— Можно? — спросил Борис, не дожидаясь ответа уже переступая порог, будто всегда так входил — своим, уверенным шагом.
— Да, конечно, — машинально сказал Феликс, отступая, и снова опустился на кровать, плечи подобрались сами собой.
— Что, не спишь? — Борис стряхнул пепел на пол, прислонился к столу, перекатился на край, оставив между ними только свет лампы.
— Не… не получается. — Феликс провёл рукой по лицу, огляделся, будто и сам не до конца верил в свою тревогу. — Тут… — голос дрогнул, оборвался. — Скрипело.
— Скрипело, — Борис усмехнулся, коротко, без удивления. — Тут всё скрипит. Даже когда никого нет. Привыкай, — сказал он, выпуская дым, и закрыл дверь ногой, чтобы не уходил тёплый воздух.
Лампа дрожала, огонь плясал на стекле, за их спинами стены снова уходили в тень. Борис устроился на краю стола, огляделся — взгляд быстрый, оценивающий, будто проверяет, не изменилось ли что в комнате за день.
— Слушай, ты не обращай внимания на этого пса, — Борис кивнул в сторону стены, словно Василий мог услышать даже через штукатурку. — Василий у нас нюхач ещё тот. Всю жизнь живёт, как на допросе, всё высматривает, вынюхивает.
