— Я слышал… он говорил… — Феликс запнулся, не решаясь закончить фразу. — Что меня надо проверить.
— Ну, — Борис затянулся, дым пошёл кольцами, — говорил, да. Он тут всех «проверяет». Был случай — Марью Петровну хотел допросить. Представляешь? Ей уже шестьдесят лет, а он ей: «Почему у вас в шкафу старые письма?.
Старуха чуть не расплакалась, а он будто и не заметил.
Феликс сидел, не улыбаясь, только плечи стали чуть выше, словно он хотел спрятаться в собственной рубашке.
— Он… с кем-то общается? — осторожно спросил он, понизив голос.
— С кем надо, — отрезал Борис, коротко и жёстко. — Но тебе об этом лучше не спрашивать. Сам поймёшь, если дольше тут проживёшь.
Наступила тишина. Лампа чуть сбавила свет, стекло подёрнулось серым копчёным налётом, и в углу стены поползла новая, неровная тень.
— Ты выглядишь… неважно, — сказал Борис вдруг, посмотрев прямо на Феликса. — Что-то случилось?
— Нет… — Феликс дотронулся до лба, провёл рукой по лицу, чтобы отогнать усталость. — Просто ночь такая. Снилось что-то странное, потом проснулся. Скрип, как будто кто-то ходит… Не спится.
— Тут всегда кто-то ходит, — Борис чуть пожал плечами. — Дом старый. И люди, сам понимаешь… все спят плохо. На уме одно: чтобы завтра не пришли. Никто не знает, что будет утром.
Он усмехнулся — уголки губ дрогнули, но глаза остались внимательными, серьёзными, будто за ними скрывалось ещё что-то, о чём не говорят даже шёпотом.
Борис махнул рукой, чуть улыбнувшись, но улыбка вышла усталой, тусклой.
— Ты не бери в голову, я не пугаю. Просто будь поосторожнее. Не болтай лишнего, особенно с Василием. Этот потом твои слова так перекрутит — сам не узнаешь.
Феликс кивнул, чуть приподняв подбородок.
— Я стараюсь не говорить много.
— А всё равно говоришь по-другому, — заметил Борис, прищурился, внимательно изучая его лицо. — Слова у тебя какие-то… книжные. Вот ты недавно сказал «анализировать», ещё — «диспозиция». Запомнил, понимаешь? Тут такими не кидаются.
— Я… привык, — Феликс опустил взгляд, сцепил пальцы. — У нас в институте так говорили.
— В институте… — Борис повторил, как будто пробовал слово на вкус, а потом задержался, глядя в упор. — Ты где учился-то?
— В… — Феликс почувствовал, как холодно стало в груди, будто кто-то сжал сердце в кулаке. — В Ленинграде.
— В Ленинграде… — кивнул Борис, не удивился, только стал чуть настороженнее. — Ну, допустим. Только ты это, не всем рассказывай. Сейчас с Ленинградом разговор короткий: «интеллигенция», «вредители» — всё в одну кучу. Лучше скажи — ремесленное училище, или фельдшерские курсы. Так безопаснее.
— Я понял, — быстро сказал Феликс, чувствуя, как щёки горят.
— Вот и молодец.
Борис затушил папиросу о край стола, бросил взгляд на мутное окно — за ним давно спала улица, только изредка маячил свет фонаря. На мгновение они оба замолчали, и воздух в комнате стал плотнее, наполненный чем-то невыраженным.
— Завтра, может, вместе пойдём, — негромко сказал Борис, снова посмотрел на Феликса. — У меня знакомый есть, документы делает. Не за спасибо, конечно, но человек надёжный. Тебе ведь бумажка не помешает.
Феликс поднял глаза, не сразу находя, что сказать. В груди шевельнулась слабая надежда, осторожная, как лучик сквозь утренний туман.
— Поддельный паспорт? — голос Феликса прозвучал чуть тише, чем он хотел. Внутри что-то ёкнуло — одновременно страх и надежда, смешанные в одно тягучее чувство.
— А ты думал, тебе настоящий дадут? — Борис усмехнулся, уголки губ чуть дрогнули, но глаза оставались серьёзными. — Нет, парень, тут каждый второй живёт под чужой фамилией. Главное, чтоб имя простое, без «овских» и «цких». Такие сразу в глаза бросаются.
— А если поймают? — спросил Феликс, почти шёпотом.
— Тогда не поймают, — спокойно ответил Борис, ни разу не усомнившись в своих словах. — Только ты не дергайся. Паника — вот что людей губит. Василий только этого и ждёт, чтоб кто-то дёрнулся, моргнул не в попад.
Он наклонился, достал из внутреннего кармана коробочку спичек, повертел её в руках — щёлкнули спички, от них пахнуло серой и чем-то острым, тревожным.
— Кстати, слышал сегодня во дворе? — Борис бросил взгляд в сторону окна. — Дворник с Жаровым ругался, опять о «чужаках». Мол, шастают тут все, кому не лень. — Он усмехнулся. — Как будто тут хоть кто-то свой остался.
Феликс подошёл к окну, глянул вниз. В белом, холодном свете фонаря действительно двигались фигуры, тени пересекались, спорили, махали руками — в снегу, в этой бесконечной зимней ночи.
— Они видят каждого, — тихо сказал он, почти себе под нос.
— Конечно, видят, — согласился Борис. — Только не всех понимают. Ты им в глаза не лезь — и не будешь мешать. Они свою жизнь живут, ты свою.
Он встал, хлопнул Феликса по плечу — крепко, дружески, будто хотел передать часть своей уверенности.
— Спи, доктор. Завтра решим. Если надумаешь — я проведу, — негромко добавил Борис, уже у двери.
— Борис… — Феликс не удержался, поднял голову. — А ты мне… веришь?
Борис замер на секунду, потом медленно улыбнулся — но во взгляде мелькнуло что-то тяжёлое, настороженное, будто он привык держать всё в себе.
— Я тебе верю, пока ты не начинаешь слишком много объяснять, — сказал он негромко, и эта фраза повисла между ними, чуть горько, чуть надёжно.
Он подошёл к двери, обернулся, задержался на секунду.
— И, слушай, если ночью снова кто-то скрипнет — не выходи. Пусть скрипит. Пусть хоть танцует. Делай вид, что спишь. Понял?
Дверь мягко закрылась, и комната снова наполнилась вязкой тишиной. Лампа на столе едва заметно треснула, фитиль осел, отбросив последнее неровное пятно света. За окном падал снег, пушистый, медленный, покрывая двор, окна, следы.
«Не выходи, — повторил Феликс мысленно. — Пусть скрипит».
И впервые за всё это время ему показалось, что это — действительно самый разумный, самый честный совет.
Глава 15
Справочник лежал на столе — тяжёлый, с обложкой цвета старого сукна, углы все обтёрлись, картон выглядывал наружу, будто книга сама прожила не одну жизнь. Чернилами по верхнему краю было аккуратно, по-старомодному выведено: «Справочник по стоматологии, 1934 год». Бумага пожелтела и стала ломкой, местами буквы растеклись, будто кто-то пролил воду на страницы давным-давно. От книги пахло пылью, керосином, и этот запах сразу переносил в тёмные коридоры с железными койками и влажной марлей на окнах.
Феликс листал справочник медленно, осторожно — пальцы цеплялись за тонкие страницы, губы сами собой шевелились, он бормотал редкие, архаичные формулировки, пробуя их на вкус.
— «Ампутация коронки при непроходимом канале…» — пробормотал он, нахмурившись, задумчиво вглядываясь в строки. — Боже. Они ж тут половину зубов выдирали при кариесе…
— А что ты хотел, — лениво отозвался Борис. Он сидел на краю кровати, поигрывая коробком спичек — кончиком ногтя выбивал ровный, монотонный ритм. — У нас тут не твои заграничные штучки. Зуб болит — вырвал, водкой прополоскал, и живи дальше. Смешно сказать, а оно ведь помогает.
— Я просто… не понимаю, — Феликс провёл ладонью по строчке, сжимая пожелтевшую бумагу. — Как они так работали? Ни инструментов нормальных, ни обезболивания. Эфир, морфин… и то не всегда находился.
— Ну, ты же у нас умный, — ухмыльнулся Борис, подбросил коробок и поймал. — Вот и покажи, что ты можешь.
— Показать… — Феликс мрачно смотрел в книгу, не видя букв. — Только если я покажу слишком много — сразу вопрос: откуда знаю.
— Так не показывай, — пожал плечами Борис, даже не поднимая глаз. — Просто делай, как все. Улыбайся, кивай, не лезь в глаза. Тут так живут.
Феликс вздохнул, уставившись в пожелтевшие страницы. Ощущение одиночества вдруг стало почти осязаемым, как если бы комната сузилась до одного круга света над столом, и больше ничего не было — ни города за окном, ни чужих голосов за стеной.
