— Мне это неестественно, Борис. Всё время скрываться, врать... — Феликс говорил тихо, почти не отрывая взгляда от старого стола, будто сам пытался скрыться даже от собственных слов.
— Добро пожаловать в тридцать восьмой год, — усмехнулся Борис, склонившись вперёд, чтобы не рассыпать пепел на пол. — Здесь кто не врёт — тот уже в списках. Тоже мне, новость. Тут у кого правда на лице — тому только в очередь на допрос.
Он достал из кармана мятую папиросу, на секунду прикрыл ладонью пламя спички, вдохнул дым, и тот закружился под потолком, растворяясь в полумраке. Пахло дешёвым табаком, прожжённой тканью, страхом, который притворяется привычкой.
— Короче, слушай, — продолжил Борис, стряхивая пепел в пустую кружку. — Я говорил с Игорем Павловичем. Он санитар в районной больнице, на Васильевском. Поможешь ему пару дней, покажешь, что умеешь — может, и устроят. Люди сейчас нужны, тем более такие, как ты.
— Под каким именем? — спросил Феликс, не отрывая взгляда от справочника. Сердце билось где-то в горле, гулко, будто за стеной.
— Вот, — Борис аккуратно вытащил из внутреннего кармана сложенный документ, положил на стол, придвинул ближе. — Фёдор Серебряков. Врач из-под Твери. Три года стажа, всё как надо.
Феликс развернул паспорт, внимательно провёл взглядом по строчкам. Бумага шершавая, с разводами от клея, печать смазана, фотография приклеена неровно — но лицо его, только в полутени, чуть старше, чуть жёстче.
— Кто делал? — тихо спросил он, ощупывая документ пальцами, будто пытался на ощупь понять, можно ли этому верить.
— Свои люди, — спокойно ответил Борис. — Безопасно. Ну… почти. Ты же понимаешь, что тут всё «почти».
Феликс пробежал взглядом по графе «место рождения», нахмурился:
— «Калининская область, село Покровское». Это где вообще?
— Да чёрт его знает, — фыркнул Борис, махнув рукой. — Звучит убедительно, и ладно. Главное — если кто спросит, мать у тебя учительница, отец сапожник. И запомни: не пей на людях. Язык развяжется — и прощай паспорт, и вся твоя легенда.
Феликс кивнул, складывая документ в карман, будто примерял на себя новую, чужую кожу.
— А этот… Игорь… Он знает, что паспорт поддельный? — спросил Феликс, не глядя на Бориса, закрывая справочник.
— Конечно нет, — фыркнул Борис, будто само собой разумеющееся. — Думаешь, он самоубийца? Я ему сказал — ты знакомый, ищешь работу. Из провинции, мол.
— Из провинции, — медленно повторил Феликс, сложил справочник, медленно провёл ладонью по шершавой обложке, как будто прощался с чем-то важным. — Хорошо.
Борис смотрел на него внимательно, с какой-то осторожной тревогой, будто пытался разглядеть в полумраке, справится ли этот человек, которого сам же привёл.
— Слушай, а ты уверен, что потянешь? — голос у него был негромкий, но тяжёлый. — Там, знаешь, врачи не дураки. Один неосторожный шаг — и начнут копать, откуда ни возьмись.
— Потяну, — ответил Феликс, но голос его едва заметно дрогнул. — Я умею работать.
— А говорить умеешь? — ухмыльнулся Борис, дымясь папиросой. — Чтоб не ляпнуть чего лишнего? Тут, если не умеешь молчать, долго не задержишься.
— Постараюсь.
Борис засмеялся — тихо, без веселья, с привычной усталостью, в которой пряталась тень старого страха.
— Постарайся, — повторил он. — Тут все стараются. Только не у всех выходит. Но другого выхода всё равно нет.
Он потянулся, смахнул пепел на пол, небрежно, будто невзначай добавил:
— Кстати, Игорь говорил… у них раньше был один врач. Странный такой. Всё что-то выдумывал, чертежи рисовал, «новые методы» называл. А потом — раз, и нет его.
Феликс поднял голову, в глазах вдруг появилась напряжённость.
— Куда — нет?
— Исчез, — пожал плечами Борис, будто не хотел придавать этому значения. — Может, сбежал, может, забрали. Никто не знает. Только листки после него остались. Пара штук, каракули какие-то. Игорь смеялся — мол, сам бы не разобрал, что за «винтовые штифты» он там писал.
Феликс застыл, не двигаясь. Пальцы вцепились в край стола, белея на костяшках. В голове вспыхнули обрывки воспоминаний: схемы, штрихи, строки справочника, та самая фамилия, которую кто-то когда-то уже пытался забыть. Слово «винтовой» висело в воздухе, будто невидимая приманка, и тени на стенах стали чуть плотнее, чуть живее.
— Штифты? — переспросил он, будто не до конца поверил своим ушам.
— Ага, — кивнул Борис, скалясь коротко. — Слово-то смешное, правда? Раньше таких тут и не слыхивали.
Феликс молча раскрыл справочник, страницы зашуршали, хрустнули сухо, словно перелистывал не книгу, а память чью-то чужую. Он листал наугад — взгляд цеплялся за формулы, диагональные таблицы, и вдруг в самом низу, сбоку, карандашом: «Штифты — ключ к будущему». Почерк был неровный, торопливый, будто писали в спешке, но буквы слишком современные для тридцатых, угловатые, не такие, как у большинства старых записей. Странная дрожь прошла по коже.
Он медленно захлопнул книгу.
— Что, нашёл что-то интересное? — спросил Борис, прищурив один глаз, будто проверял, не слишком ли тот вчитался.
— Ничего, — сказал Феликс, с трудом удержав голос ровным. — Просто заметка. Старые записи, так, ерунда.
— Ну смотри, не увлекайся, — Борис поднялся, медленно расправил плечи, стряхнул невидимую пылинку с рукава. — А то начнёшь свои каракули оставлять, потом ещё решат, что ты тот самый, который пропал.
Феликс хотел улыбнуться, но губы только дёрнулись — вместо улыбки вышло что-то неловкое.
— Я не собираюсь выделяться, — глухо сказал он.
— Вот и правильно, — отозвался Борис, уже застёгивая куртку. — Тут лучше быть серым. Серых не трогают.
Он потушил папиросу о железный угол кровати, поправил воротник и, задержавшись в дверях, бросил через плечо:
— В девять у трамвайной остановки. Я тебя с Игорем сведу. А дальше — сам.
— Понял, — тихо ответил Феликс.
Борис остановился на пороге, обернулся:
— И ещё. Если кто спросит, где раньше жил, говори — при больнице. И фамилию настоящую не называй, понял? Забудь про неё вообще.
— Уже забыл, — выдохнул Феликс, чуть не веря собственным словам.
— Вот и отлично.
Дверь тихо прикрылась, Борис растворился в коридорной тьме. Комната осталась полна копоти и зыбкого света. Феликс ещё долго сидел за столом, слушая, как лампа коптит и трещит, а за стеной Василий, не стесняясь, храпит во весь голос. Он снова открыл справочник, нашёл ту самую страницу.
«Штифты — ключ к будущему».
Он медленно провёл пальцем по карандашным словам, будто хотел убедиться, что они настоящие, не исчезнут, если потрогать.
«Не может быть совпадением, — думал он. — Кто-то уже был здесь. До меня».
Паспорт лежал рядом — свежий, шершавый, чужой. Фёдор Серебряков. Врач из-под Твери. Три года стажа.
«Значит, завтра я — он».
Феликс аккуратно закрыл справочник, спрятал под половицу, рядом с жестяной коробкой, потушил лампу. Комната осталась в полной темноте, наполненной тишиной, прерывистой, как дыхание старого дома. В углу всё ещё пахло керосином и каким-то глухим, давящим страхом. Но где-то глубоко в груди теплилось нечто новое — неуверенное, хрупкое, но настоящее: впервые за долгое время у него появилось дело.
Глава 16
Здание больницы стояло серое и угрюмое, с облупленными стенами и тяжёлыми дверями, которые открывались с неприятным, вязким скрипом. Феликс, стоя у входа, нервно поправил воротник пальто и почувствовал, как сырой холод медленно просачивается под рубашку.
Игорь Павлович, невысокий, сутулый санитар с добродушным, чуть затуманенным лицом, шёл впереди, звонко постукивая каблуками по потрёпанному деревянному полу.
— Сюда, Фёдор Серебряков, значит? — сказал он, чуть оборачиваясь. — Ну, держись, сейчас познакомлю с нашей начальницей. Женщина строгая, но справедливая. Иногда. Когда выспится.
— Спасибо, — тихо ответил Феликс, чувствуя, как мелкий пот выступает у него на шее, под воротом.
