Феликс отложил фото, вынул из коробки скомканный обрывок бумаги. Он дрожал, будто дул сквозняк, но на самом деле руки Феликса были ледяные, ладони взмокли, даже пальцы будто цеплялись за этот листок, не желая выпускать.
Почерк — мелкий, сжатый, торопливый. Чернила местами расплылись, кое-где буквы будто выдавлены ногтем.
“…сон повторился. В зеркале — не я. Оно врёт. Не смотреть долго.”
Последние строки резко выведены, чернилами толще, почти вдавлены в бумагу:
“если читаешь — не ищи”.
Он долго смотрел на этот клочок, не понимая, дышит ли вообще — будто воздух вдруг стал вязким, липким, как смола. Горло сжалось, и сердце билось слишком громко.
«Это бред. Просто бред. Кто-то похож, может, родственник. Или двойник. Или… совпадение. Совпадение. Только совпадение», — мысленно повторял он, но слова звучали фальшиво, отдалённо.
Он опустился прямо на пол, скрестив ноги, и уставился на жестяную коробку, будто она была живым существом, дышащим и наблюдающим за ним. Свет лампы над столом дрогнул, мигнул — резкая тень прыгнула по стене, а потом свет стал тусклее, как будто кто-то медленно прикрывал его ладонью.
И тут, на обшарпанной стене чуть выше окна, Феликс вдруг увидел: едва заметная надпись, вырезанная чем-то острым — три буквы, а может, странный символ, спутанные линии, не разобрать, всё как-то неровно, будто делалось наспех или в темноте.
Он поднялся, подошёл ближе. Подушечкой пальца медленно провёл по этим царапинам — дерево шероховатое, острые края цепляют кожу, будто спрашивают: «Зачем?» Тишина вокруг стала почти звенящей, напряжённой, и вдруг захотелось уйти, не смотреть, не помнить, не знать, чьи это были руки и кто здесь был до него.
— Похоже на... — он не договорил. Из коридора послышался скрип половиц.
Феликс поспешно сунул коробку обратно под доску, прижал её ногой, поправил половицу. Лампа снова мигнула, и в этот момент дверь чуть приоткрылась.
На пороге стоял Василий.
— Чего ты там копаешься? — голос хриплый, недоверчивый.
Феликс резко выпрямился.
— Я… да ничего. Пол проваливается, вот смотрел. Сквозняк, наверное.
Василий прищурился, шагнул внутрь, глянул на пол.
— Сквозняк, говоришь? А то я слышал, будто железо звякнуло.
— Это... кружка, — сказал Феликс, стараясь говорить спокойно. — Уронил.
— Ага, кружка. — Василий провёл взглядом по комнате, остановился на лампе. — Ты чего не спишь? Уже ночь почти.
— Не спится.
— А мне кажется, ты что-то прячешь, — сказал Василий негромко, но с каким-то неприятным нажимом. — У тебя вид… как у того, кто боится.
Феликс сжал кулаки, но ответил тихо:
— Просто устал. День тяжёлый.
— Усталые по ночам не шастают, — Василий сделал шаг ближе. — Ты ведь не местный, да? Всё на что-то глядишь, записываешь в голове.
— Я врач. Мне надо помнить.
— Врач... — Василий скривился. — А у нас в доме уже один «врач» был. Тоже любил по ночам скрипеть. Потом его, правда, увезли.
— Я не он, — сказал Феликс.
— Может, и не он. А может... — Василий наклонился, словно хотел понюхать воздух. — Пахнет керосином. Или ржавчиной?
— Просто лампа, — сказал Феликс, чувствуя, как дрожит голос. — Лампа старая.
Василий постоял, потом вдруг спросил.
— А слово это... ты сказал — как? Артефакт? Что это такое?
Феликс замер.
— Артефакт? А, ну... вещь старая. Так у нас... говорят иногда. По-учёному.
— По-учёному, — повторил Василий, глядя прямо в него. — Значит, учёный.
— Нет, — быстро сказал Феликс. — Я просто читал.
Василий усмехнулся, но глаза не смягчились.
— Ты поосторожней с такими словами. У нас тут за "учёных" спрашивают. Да и вообще, много знаешь — плохо спишь.
Он отвернулся, уже выходя, но добавил, не оборачиваясь:
— Я, если что, всё слышу. Стены тонкие.
Дверь захлопнулась, оставив в тишине короткий, почти неслышный щелчок.
Феликс застыл, словно внезапно потерял дорогу. Воздух в комнате стал плотным, чуть влажным, как на берегу в ранние зори. Лампа на столе едва заметно потрескивала, огонёк её дрожал, будто боялся коснуться мрака за стеклом. Свет тонко разливался по обоям, выхватывал цветные пятна на полу, скользил по старой скатерти, ловил затертые страницы книги, открытой наугад.
Феликс осторожно присел на корточки. Его ладонь медленно легла на половицу. Доска была холодная, гладкая, на ней едва заметные трещины, словно тонкие жилки времени. От её поверхности веяло лёгким запахом лака и пыли. Он провёл пальцами по древесине, следя за каждым изгибом, будто читал невидимые письмена. Всё было аккуратно, ровно, точно в ожидании чего-то нового.
«Не ищи», — всплыло в голове.
Он погасил лампу, лёг, натянул одеяло до подбородка. Смотрел в потолок, где тени плясали в темноте, и думал: «Если это не совпадение, тогда кто я для них — человек, который здесь впервые, или тот, кто уже был?».
Глава 11
Кухня тонула в полумраке, всё пространство было забито мягкой, вязкой тенью, от которой лампа под потолком защищалась с натугой. Её свет трещал, плясал по стенам, отбрасывал странные углы и длинные пятна на полу. В углу дремала печка — глухо вздыхала, иногда вдруг выплёвывала искру, которая тут же исчезала где-то под табуретом. Тёплый, усталый свет почти не доходил до дальнего края комнаты — там оставались только намёки на формы, полутени, углы.
Марья Петровна сидела одна у стола, в потёртом халате, плечи её чуть опущены, как у человека, который умеет долго ждать. В руке ложка — она равномерно, медленно помешивала чай, не спеша, будто считала время по кругам на дне стакана. Рядом стояла банка с сушёной мятой — эти тонкие стебли и блеклые листочки выглядели, как маленькие сухие корабли. От банки тянуло запахом — горьковатым, резким, но почему-то успокаивающим, напоминающим то ли лето на даче, то ли аптеку, где всегда чуть прохладно и никто не спешит.
Феликс вошёл так тихо, что даже петли не скрипнули — шагнул на цыпочках, стараясь не задеть ничего взглядом. Воздух был густым, в нём стояла тревожная, чуть вязкая тишина, словно вся комната слушала, кто войдёт и зачем. Он остановился у самого порога, не решаясь пройти дальше, будто боялся нарушить ту хрупкую границу между покоем и остаточным светом. Каждый вдох здесь был осторожен, каждый шаг выверен — чтобы не вспугнуть даже лампу, спорящую с ночной тьмой.
— О, — сказала она, не оборачиваясь, — не спится тебе, Феликс?
— Нет, — ответил он, подходя ближе. — После… — он запнулся, не зная, стоит ли говорить, что после разговора с Василием. — После всего дня как-то… не идёт.
— Садись, — кивнула она. — Чай горячий ещё. Хотя какой там горячий, тепловатый уже.
Он сел напротив, обхватил кружку ладонями. Чай был почти холодный, но тепло металла приятно щекотало пальцы.
— Спасибо, — сказал он. — Не ожидал, что кто-то ещё не спит.
— Старые люди мало спят, — усмехнулась она. — Да и тишина ночью не такая уж тихая, верно? Всё слышно, как будто дом дышит.
— Да, — сказал Феликс. — Особенно эти шаги в коридоре… Иногда кажется, будто кто-то просто стоит за дверью.
Она посмотрела на него внимательно, но спокойно.
— Привыкнешь. Тут все так сначала говорят. Дом старый, с историей. В нём… много кто жил.
Он чуть подался вперёд.
— Вы давно здесь?
— С тридцать первого, — ответила она, наливая себе ещё чаю. — После больницы сюда перевелась. Тогда места давали быстро, если нужный человек. Я ведь медсестра была, операционная.
— В госпитале?
— Да не совсем. Тогда всё называлось как попало: то госпиталь, то институт. Доктора у нас были чудные. Один особенно. До сих пор помню. — Она сделала паузу, будто прислушиваясь к собственным воспоминаниям. — Не похож был ни на кого. Всё говорил странно, с какими-то терминами. Глаза — умные, но будто издалека смотрят.
Феликс почувствовал, как сжимается живот.
— Как его звали?
