Наклонившись, он приоткрыл губами ее губы, сжал грудь, скользнул рукой в мокрые от дождя трусики, вбирая в себя дрожь позвоночника, слабый стон, глубокий поцелуй. Тэсса становилась горячей, словно кто-то внутри ее поджег костер, и член даже заломило в узких джинсах.
Он хотел ее так, что в ушах звенело.
– Футболку, – раздался бесцветный голос-шелест Холли. – Сними с него футболку, Тэсса.
Она не оглянулась, не удивилась, не воспротивилась. Послушно потянула ткань, и Фрэнк поднял руки, помогая ей. Происходящее полностью утратило всякую реальность и отчетливость. Холли из зрителя превратился в участника, как будто – щелк! – недостающая часть пазла встала на место.
Секс-сражение, секс-эквилибристика – яркий и изматывающий, битва на выносливость – остался где-то в прошлой жизни. В той, где Фрэнк не позволял себе такого бесстыдства.
Происходящее сейчас царапало неправильностью и странностью, но и распаляло тоже.
Он видел, что Тэссе тоже неловко, что она точно так же смущена и сбита с толку, но и очарована одновременно.
Жгучая и сладострастная испорченность подхлестывала, как розга, и одурманивала, как алкоголь.
Они поймали единый ритм, подчиняясь коротким пожеланиям Холли – сними джинсы, Фрэнк. На стол, Тэсса. Повернись ко мне лицом, разведи колени. Языком, пожалуйста, Фрэнк.
От каждого движения как будто кусочек стыда откалывался и камешком улетал в пропасть. Терялись скованность и напряженность. Оставалась только горчаще-захватывающая порочность – в каждом поцелуе, в каждом прикосновении, влаге Тэссы на языке Фрэнка, в его пальцах внутри ее, в остром запахе пота и возбуждения, в неотступно пылающих взглядах Холли, скрипе его карандаша, движении его кадыка, пересохших губах, в ее стонах, ее нетерпении, ее соленой коже.
И когда Холли наконец наигрался, напитался, как суккуб, чужой похотью, когда отбросил в сторону карандаш, только тогда и разрешил – давай уже, Фрэнк, – и Фрэнк перевернул Тэссу грудью на стол, задницей кверху, зафиксировал бедра и вошел в хлюпающее и тугое, обернувшее горячим шелком, и не думая ее щадить, Тэсса зарычала совсем по-звериному, безнадежно цепляясь пальцами за гладкую поверхность.
А Холли просто смотрел и смотрел, и глаза его отчаянно полыхали.
* * *
– Ты уверена, – уточнил Билли Милн, уплетая булочку с изюмом, – что не хочешь ребеночка? Тэсса, говорят, может такое устроить.
– Дай подумать, – неспешно ответила Дебора, – сколько у нас ценных ваз и фарфоровых статуэток? А хрусталь? А ковры?
– И ведь кому-то придется все это завещать.
– Тогда почему бы нам не вернуться к этому разговору, когда мы достигнем возраста невыносимой Бренды или сварливого Джона.
– Ты права, дорогая, – согласился Билли, – мы подумаем об этом лет через тысячу.
И он потянулся за еще одной булочкой.
Глава 23
За окном гремела гроза, и Бренда тихонько укачивала Жасмин, которая могла вырасти в упырицу и сожрать всю деревню.
Если Тэсса, конечно, ей такое безобразие позволит.
Одри яростно натирала пол, и гнев ее раскалывал небо.
– А потом Джеймс мне говорит: все из-за тебя, – сердито повторяла она в который уже раз. – Умер из-за меня! Навсегда остался в этой глуши из-за меня! «Как я вернусь в большой мир, если официально мертв», – передразнила она исступленно, села посреди кухни и заревела в голос. – А я виновата? Я разве просила его сюда нестись? Просила его разбиваться насмерть? Просила воскресать? Как это все из-за меня, милая Бренда?
– Милая? – переспросила невыносимая Бренда и опасливо посмотрела в окно, за которым сверкало и громыхало: – Одри, девочка моя, ты угробишь мои томаты.
– Томаты? – воскликнула та бешено и снова заискрила: – Томаты? Неужели никому нет до меня никакого дела? Томаты!
И крепкий дом Бренды пошатнулся от штормового ветра.
Утром деревня выглядела так, будто пережила кораблекрушение.
Фрэнк шел по улицам, подмечая и вырванные с корнем кустарники, и пострадавшие заборы, и помятые цветы, и поломанные скамейки.
Прошлая ночь сломала что-то и во Фрэнке.
Перешагнув невидимую грань, он допустил Холли Лонгли в нечто тайное и сокровенное и теперь не знал, какими глазами смотреть на этого человека. Что он увидит в ответ? Понимание? Или, что гораздо хуже, – жалость?
Бедный одинокий Фрэнк, готовый на что угодно за обыкновенную человеческую ласку.
Кенни пытался приладить отвалившуюся от магазина вывеску, но орудовал молотком столь неумело, что у Фрэнка нервы защемило.
– Дай сюда, – буркнул он мрачно, отобрал инструмент и с такой силой вдарил по гвоздю, что забил его с первой попытки.
– Спасибо, – восхитился Кенни.
– А у тебя можно заказать инструменты? – спросил его Фрэнк. – Ну, сантехнические, слесарные и деревообрабатывающие.
– Можно, – теперь Кенни смотрел на него с веселым любопытством. – А зачем?
– Хочу открыть мастерскую, – неожиданно для себя поделился идеей, посетившей его бессонной ночью, Фрэнк.
– А ты разве не рыбачил со старым Сэмом?
– Он меня выгнал, – признался Фрэнк, – за излишнюю симпатию к моллюскам.
– Симпатию к моллюскам? – переспросил Кенни и вдруг засмеялся. Это получилось у него открыто и дружелюбно, совсем необидно, и Фрэнк понял, что рассказал больше, чем собирался, что это уже похоже на настоящую беседу.
Он развел руками и криво усмехнулся:
– Поэтому у меня новый бизнес-план, ведь я остаюсь здесь.
– Вот Камила обрадуется! – захихикал Кенни. – Она и без того сегодня как пить дать встанет в отвратительном настроении. Не завидую я девчонке Одри, на нее «Расследования Нью-Ньюлина» в очередной раз обрушатся с громом и молниями… что в некотором роде кармически справедливо.
В отличие от большинства жителей деревни, Фрэнк в это утро испытывал к девчонке Одри нечто похожее на благодарность. Очень уж вчерашняя непогода соответствовала его настроению.
– У меня есть в запасах кое-что, остальное наберу по твоему списку в интернете, – Кенни открыл магазин и приглашающе кивнул Фрэнку: – А ты уже придумал, где обустроишь свою мастерскую? А где станешь жить? Обсудил свои планы с нашим мэром? Тебе наверняка понадобится ссуда.
– Ссуда, да, – угрюмо согласился Фрэнк. Просить денег у Тэссы ему не хотелось, но где еще их найти, он понятия не имел.
– Что такое? – проницательно спросил Кенни, удивительно чуткий к чужим настроениям.
– А ты не мог бы дать мне рассрочку? – мучительно попросил Фрэнк. – Ну, на инструменты.
Кенни озабоченно нахмурился.
– Ну вот что, – решил он, – для начала составим смету.
Весь день Фрэнк провел, восстанавливая заборы, скамейки, перила и ставни. Инструментов, которые удалось раздобыть у Кенни, было маловато, и приходилось то и дело импровизировать.
Вопреки его ожиданиям, жители Нью-Ньюлина не выглядели особо сердитыми, скорее раздраженными. К Фрэнку они относились с настороженностью, но без враждебности.
Так, сварливый Джон Хиченс просто буркнул, что некоторых девиц надо пороть, а потом молча ходил следом за Фрэнком, внимательно наблюдая за тем, что он делает. Фрэнку так и хотелось рявкнуть, чтобы старик перестал за ним следить, но он держал себя в руках.
И при этом Джона, казалось, нисколько не заботило, что малыш Артур в это время методично подкапывал чахлый куст жасмина и плюхался в лужи, а тринадцать разномастных кошек, перемазанных грязью, беспардонно терлись вокруг ребенка, выразительно мурлыча. Артур хохотал и гладил то одну, то другую.
Когда Фрэнк спилил сломанную ветку яблони в саду невыносимой Бренды и шел проверить, как дела у доктора Картера, ему преградила дорогу Камила Фрост.
– Игнорируете меня? – с вызовом спросила главный редактор «Расследований Нью-Ньюлина», глядя себе под ноги. – Вы обошли все дома на этой улице, но к моему даже не приблизились.
