Тогда, при закладке первого камня главного цеха авиазавода, Кованько тоже не удержался. Он сорвал голос, призывая военных и профессуру со студентами голосовать за «людей прогресса». И речь выдал примерно такую же. Мол, мы стоим возле истоков новой отрасли промышленности и технологий. Кто как не граф, который и сам совершил первый полет, может нам помочь в новом правительстве? Все на выборы, все голосуем за графа. Административный ресурс во всей ее красе. Призвали голосовать за меня на своих предприятиях также Второв с Поляковым. Новые заводы еще, купленные у немцев,бельгийцев и французов еще не начали поступать в Россию, но и тех, где владельцами были мои партнеры — было предостаточно.
Но если митинг на аэродроме был наполнен энтузиазмом первооткрывателей, то последовавшая за ним встреча со студентами Авиационного института оставила неприятный привкус.
Николай Егорович Жуковский умолял меня зайти к ребятам. «Они — наше будущее, граф! Им нужно услышать вас!»
Лучше бы они меня не слышали. Та встреча в аудитории прикладной физики превратилась в судилище. Студенты, в поношенных тужурках, лихо заломленных фуражках, не интересовались ни подъемным силом крыла, ни аэродинамикой. Они дышали леворадикальными идеями, как эфиром.
— Манифест первого февраля — это лишь полумера, Ваше Сиятельство! — выкрикнул тогда один из них, субтильный юноша с копной нечесаных волос. — Вы дали нам Сенат, но это лишь первый шаг к крушению дряхлой монархии! Россия должна стать президентской республикой, как Франция! Самодержавие — это тормоз, который мы скоро сорвем с петель истории!
Ему вторили:
— Требуем передать кабинетные земли в пользование крестьян!
— Даешь отмену выкупных платежей!
Жуковский пытался модерировать это общение в стиле лозунгов, вставлял робкие замечания о науке и прогрессе, но его голос тонул в едких замечаниях о «тирании» и «народном представительстве». Я же старался сохранять ледяное спокойствие. Объяснял, что британская корона прекрасно уживается с прогрессом, что конституционная монархия — это стабильный каркас, позволяющий государству не рассыпаться при первой же тряске.
Но я видел — они не слушали. Россия 1899 года продолжала казаться мне огромным, перегретым котлом с наглухо привинченной крышкой, которая уже начала подпрыгивать под давлением пара. С выборным Сенатом и ответственным правительством мы немного ослабили винты. Но как стравить «социальный пар» без взрыва я не представлял.
Но здесь, на Балтийском заводе, передо мной стояли не теоретики из аудиторий, а практики. Люди, с копотью на руках, обветренными лицами… С ними можно и нужно по-другому.
Я поднялся на трибуну. Тишина наступила мгновенно — только где-то на Неве гуднул буксир.
— Братья! — мой голос разнесся над стапелями, усиленный мощной акустикой цеха. — Адмирал говорил о пушках и броне. Но я хочу сказать о вас. Сила России не в стальных листах, а в тех, кто их клепает. Мы строим новый мир, но этот мир не должен стоять на костях рабочих! Я иду в Сенат не ради власти, а ради дела. И я обещаю вам: моим первым законопроектом, который я внесу — станет реформа рабочего труда!
Я увидел, как шеренга директоров во главе с владельцем завода, бароном Гинцбургом, синхронно подалась вперед. В их глазах застыл немой вопрос: «Ты что несешь, граф⁈»
— Мы установим минимальный размер почасовой оплаты! — продолжал я, чувствуя, как внутри закипает азарт. — Каждый из вас будет иметь обязательную медицинскую страховку за счет предприятия! И я добьюсь введения обязательного оплачиваемого отпуска для каждого мастерового и рабочего России! Мы запретим детский труд и дадим женщинам отпуск по беременности и родам!
Наступила секундная, звенящая пауза. А потом раздались аплодисменты. Они были не громовыми — рабочие словно не верили своим ушам. Это были «бедные», неуверенные хлопки людей, которые слишком часто слышали обещания и слишком редко видели их исполнение.
Я бросил взгляд на Гинцбурга и его клику. О, эти лица стоило видеть! Смесь недовольства и недоумения. Эти господа только что поняли, что я для них опаснее любого революционера со студенческой скамьи. Те хотели разрушить строй, а я предлагал залезть в их карманы ради спасения этого самого строя.
Я уже знал, кто станет моим главным оппонентом. Крупный промышленник, «ситцевый король» и владелец чугунолитейных заводов Савва Иванович Мамонтов-младший (племянник того самого Саввы) или, что вероятнее, Николай Августович фон Мекк. Как выяснил Картер, они планируются объединится под знаменами «Союза промышленного развития». К ним примкнет и энергичный Павел Рябушинский. Эти люди не пожалеют золота на предвыборную агитацию, на покупку газетных полос и создание образа «графа-фантазера», который хочет разорить отечественную промышленность ради несбыточных утопий.
Я спустился с трибуны под аккомпанемент вспышек фотокамер. Завтра все газеты Петербурга выйдут с заголовками о моем нынешнем выступлении.
— Вы только что объявили войну всему капиталу империи, граф, — тихо сказал мне Чихачев, когда мы шли к каретам.
— Нет, адмирал, — я посмотрел на серые волны Невы. — Я только что попытался купить для империи еще несколько лет спокойствия. Если перехватить повестку у левых, то Сенат сможет стать по-настоящему представительным, отвечать запросам общества. Вы же не можете не замечать бедственного положения рабочих и крестьян!
— Они нанесут удар по вашему банку!
— Это будет затруднительно. Он пока частный, акции не обращаются на бирже. Значительных займов у меня тоже нет.
— Зато есть консорциум Новая Россия! Сколько предприятий вы купили в Европе? Пять? Шесть?
— Ну считайте — начал загибать я пальцы — Оптический завод у Цейсов. Фабрику взрывателей у бельгийского Сольвея. Химическое предприятие у Дюпон. Телеграфный завод у Сименс.
— А чем все закончилось с Максимом?
— Его визит пока отложен — идут сложные переговоры с Англичанами. Торгуемся
Я тяжело вздохнул. Пулеметы были нужны как воздух. А еще несколько патронных заводов к нему. Но покупка военного производства всегда сложная задача. Туляки уже были у меня, предоставили свои расчеты. В принципе производство пулеметов можно было запустить и без Максима. И тут уже была большая политика — кинуть англичан или все-таки попытаться договориться?
* * *
Предвыборный митинг перед зданием школы землемеров уже практически закончился — выступил я, Плевако, на трибуну взобрался градоначальник Санкт-Петербурга. Генерал-губернатор Николай Петрович Трубецкой говорил сложно, путаясь в цифрах — все-таки не мальчик уже, 72 годика! Я уже пожалел, что позвал его, но поддержка местных властей тоже была важна.
Внезапно в боковом проходе появился высокий старик. Он шел неспешно, опираясь на суковатую палку, одетый в простую серую блузу, подпоясанную ремнем, и высокие сапоги. Но это не была смиренная походка крестьянина. За ним следовала внушительная свита: какие-то дамы в строгих платьях, двое молодых ребят. Но центром этой системы, ее солнцем, был он. Седая борода, густые брови, из-под которых смотрели глаза, видевшие, казалось, само сотворение мира.
Я узнал визитера. Лев Николаевич Толстой! Собственной персоной. В Петербурге. На моем митинге.
Я спустился к самому подножию трибуны, жестом велев Кузьме с работниками штаба не мешать. Охрана оттеснила учеников, мы пожали с Толстым руки. Глыба. Матерый человечище — иная мысль в голову просто не шла. От него исходила такая плотная, почти физическая энергия авторитета, что мой графский титул и все ордена на мгновение показались театральной бутафорией.
— Лев Николаевич, — я склонил голову в знак искреннего почтения. — Какими судьбами в наших болотах? Предвыборная поездка? Вам-то, полагаю, трибуны не нужны. Думаю, жители тульской губернии уже, считай, вас избрали в Сенат.
Толстой остановился, оперся на палку обеими руками и посмотрел на меня с легким прищуром. В углу его рта затаилась едва заметная, горькая усмешка.
