Ваш покорный слуга, занимая позицию в непосредственной близости от взлетной полосы, имел честь наблюдать все приготовления. Полковник Кованько, чье хладнокровие стало уже притчей во языцех, занял место пилота, проверяя рычаги с той методичностью, с какой искусный скрипач настраивает свой инструмент перед сложным концертом. Граф же, облаченный в особый кожаный костюм и со странным мешком за спиной, ко всеобщему удивлению, расположился на крыле, цепляясь за специальные скрепы, прикрученные к кабине. До самого последнего оставалось для многих загадкой до самого последнего мгновения.
Рокот мотора разорвал тишину поля, и машина, вздрогнув всем своим легким телом, устремилась вперед. Оторвавшись от земли с необычайной легкостью, аппарат начал набирать высоту, описывая широкие круги над замершей в оцепенении толпой. Мы видели, как на высоте около ста саженей граф, перебрался на самое крыло самолета. Зрители ахнули, многие дамы закрыли лица, не в силах созерцать столь явное пренебрежение к опасности.
И тут произошло немыслимое. В тот момент, когда самолет проходил прямо над центром поля, фигура графа отделилась от крыла и камнем рухнула вниз. Крик ужаса пронесся над Волковским полем, но он длился лишь секунду. Над падающим человеком внезапно расцвел огромный шелковый купол, похожий на диковинный белый цветок. Падение мгновенно замедлилось, превратившись в плавное, величественное парение. Граф медленно опускался на траву, слегка покачиваясь под своим чудесным «зонтом», пока Кованько продолжал победный полет в вышине.
Едва ноги героя коснулись земли, как оцепенение толпы сменилось неистовством. Прорвав цепи полиции, люди бросились к месту приземления. Вашему корреспонденту, благодаря проворству и удаче, удалось первому пробиться к графу и застать его в тот момент, когда он освобождался от ремней своей удивительной системы.
— Господин граф! — воскликнул я, задыхаясь от бега и восторга. — Газета «Ведомости» и вся Россия жаждут знать: как возможно столь дерзкое и прекрасное деяние? Откуда пришла к вам мысль о сем «зонтике спасения»?
Граф, ничуть не смущенный пережитым падением, оправил свой костюм и ответил с той спокойной улыбкой, что так импонирует всем, кто его знает:
— Мысль эта, милостивый государь, не нова, ибо еще великий Леонардо помышлял о средствах замедления падения. Однако современная авиация требует не просто идей, но инженерной точности. Идея парашюта, как я его называю, продиктована самой логикой воздухоплавания: пилоту необходим шанс на спасение в случае поломки машины. Мы работали над конструкцией складного купола несколько месяцев, подбирая шелк нужной плотности и систему строп, способную выдержать вес человека. Кожаный ранец, который вы видите у меня за спиной, скрывал в себе сложенную материю, готовую в любой момент раскрыться навстречу воздушному потоку.
— Позвольте спросить, — не унимался я, — неужели вы сразу решились на столь рискованный прыжок? Это ведь требует недюжинного мужества и веры в расчеты.
— Отнюдь, — граф последовательно излагал факты, пока толпа вокруг нас смыкалась все плотнее, и полиция с трудом удерживали напор любопытных. — Научный подход не терпит безрассудства. Первые опыты мы проводили в глубокой тайне, дабы не будоражить умы преждевременными надеждами. Была сконструирована модель, которую мы тестировали, сбрасывая обыкновенную овцу с большой высоты. Для чистоты эксперимента мы применили принудительное раскрытие: парашют соединялся с точкой сброса специальным тросиком, который вытягивал купол из сумки. Бедное животное, к слову сказать, совершило три приземления без всякого вреда для своего здоровья, после чего мы перешли к испытаниям с манекенами, и лишь убедившись в полной надежности механизма, я счел возможным явить его публике. Животное, кстати, после финального теста было передано в авиаотряд в качестве заслуженного ветерана науки, где оно, я надеюсь, наслаждается покоем.
— А как же будет развиваться наши летательные аппараты дальше? — я едва успевал записывать его слова в блокнот, локтями удерживая позицию под натиском восторженной публики. — Что ждет нас после сегодняшнего триумфа? Каковы пределы человеческого дерзновения?
Граф на мгновение обратил взор к облакам, где «Авион» Кованько уже заходил на посадку, описывая прощальную дугу над полем, и в его глазах промелькнул блеск человека, видящего грядущее сквозь завесу лет:
— Сегодняшний полет — лишь первый робкий шаг ребенка, начавшего ходить. Авиация неизбежно станет быстрым, надежным и массовым средством передвижения. Мы построим огромные летательные аппараты, способные перевозить десятки пассажиров через океаны и горы со скоростью, недоступной ни одному курьерскому поезду. Воздух перестанет быть преградой, он станет мостом между народами, стирая границы и сокращая расстояния до нескольких часов пути. А парашют, который вы видели сегодня, станет обязательной принадлежностью каждого небесного странника, гарантируя пусть не полную, но относительную безопасность. Мы стоим на пороге эры, когда человек будет чувствовать себя в самолете так же естественно, как на палубе океанского лайнера.
В этот момент толпа окончательно захлестнула нас, и голос графа потонул в море восторженных выкриков. Гимназисты, невзирая на строгие правила приличия, подхватили графа на плечи, а дамы осыпали его лепестками роз, не давая более возможности для продолжения беседы. Спустя несколько минут на поле приземлился и полковник Кованько, чей полет был признан верхом пилотажного искусства; его приветствовали не менее бурно, как истинного соратника в деле покорения небес.
Завершая сей краткий отчет, я не могу не отметить, что мы живем в дивное время, когда сказки становятся явью на наших глазах. Россия, благодаря таким людям, как граф ди Сан-Альмо и полковник Кованько, не просто догоняет Европу — она задает тон всему просвещенному миру в самых смелых начинаниях.
Слава русским героям неба!', репортер Демьян Баженов.
* * *
Возвращение в Петербург в этот раз напоминало затянувшийся финал бенефиса: шлейф славы тянулся за мной, как тяжелый бархатный плащ, расшитый золотом, но под этим плащом я все отчетливее чувствовал холодную изморозь тревоги. Чтобы встряхнуть это сонное болото и окончательно утвердиться в статусе «человека будущего», я решился на новый эпатаж — прыжок с парашютом прямо на Дворцовую площадь.
Это было эффектно, признаю. Тень от раскрытого купола, на мгновение накрывшая трибуны на Волковом поле, рев толпы, задравшей головы к небу, и мягкое приземление…. Новые восторги, бесконечные приемы, фуршеты, где шампанское лилось рекой, а тосты в мою честь становились всё длиннее и бессмысленнее. Ура-ура, граф Итон снова на коне, точнее — на небесах. Но за этим фасадом триумфа скрывались проблемы, которые на меня обрушили, как только снял летный комбинезон и облачился в цивильный костюм.
Первым, кто вылил на меня ушат ледяной воды, оказался генерал Зуев. Да, полковнику дали новое звание, не может министр МВД ходить в старых погонах. Мы встретились в моем кабинете в Мало-Михайловском дворце, заваленном поздравительными адресами, которые я даже не успевал вскрывать. Он выглядел так, будто не спал неделю, а его обычно безупречный мундир казался на размер больше — чиновник осунулся и помрачнел.
— Поздравляю с удачным турне, ваше сиятельство, — хмуро произнес он, присаживаясь на край кресла. — Но боюсь, на земле у нас кочки поопаснее воздушных ям. Граф Толстой официально выдвинулся по Тульской губернии.
Я замер с сигарой в руке. Масштаб личности Льва Николаевича был таков, что его участие в выборах превращало их из административной процедуры в крестовый поход.
— Лев Николаевич? Решился-таки выйти из своего яснополянского затворничества?
— Именно. И он соответствует всем цензовым требованиям. Если мы попробуем снять его с выборов сейчас, как неблагонадежного — а об этом у меня есть сигналы от православных иерархов — поднимется такой скандал… Его популярность в губернии абсолютна. Он заберет место сенатора — я в этом не сомневаюсь.
