Я встал, глядя в окно на серую Неву. По реке плыли кораблики, над дворцом Меншикова виднелись какие-то флаги.
Толстой в Сенате — это как пороховая бочка с фитилем в арсенале. С одной стороны — мощнейший авторитет. С другой, к бабке не ходи, будут скандалы. И первый случится 100% как только мы начнем войну с Китаем.
— Пусть забирает, — наконец произнес я. — Нам нужна в Сенате фигура, которую нельзя купить или запугать. Пусть пишет свои открытые письма — это лучше, чем если он будет подстрекать народ из подполья. Встряхнем нашу бюрократию.
Зуев кивнул, но радости в его глазах не прибавилось.
— С Тулой ясно. Но вот Москва… Великий князь Сергей Александрович продолжает свой тихий бунт. Он фактически бойкотирует выборы. Комиссии не сформированы, списки кандидатов — пустые листы. Полиция просто не разрешает предвыборные собрания. Я пытался назначать своего обер-полицмейстера, но все погрязло в согласованиях. Москва рискует остаться вовсе без сенаторов, что превратит всю реформу в фарс.
— Его нужно снимать с поста генерал-губернатора, — жестко сказал я. — Иначе он задушит все наши начинания в колыбели. Он считает Москву своей вотчиной, но это часть России, и законы там должны быть общеимперские, а не великокняжеские.
— Снимать? — Зуев горько усмехнулся. — Государь изволил отбыть на «Штандарте» в плавание. Семейные прогулки в шхерах, тишина, покой, чаепития на палубе. Он не хочет даже слышать о новых конфликтах внутри семьи.
— А Витте?
— Сергей Юльевич при всей своей энергичности опасается вступать в открытую конфронтацию с великим князем. Он же у нас мастер лавирования…
Я чувствовал, как внутри закипает глухое раздражение. Империя стояла на пороге тектонических сдвигов, а ее капитан уехал кататься на яхте, старпом самоустранился, наблюдая, чем все кончится.
В тот же вечер я засел за письмо Елизавете Федоровне. Писать приходилось эзоповым языком, маскируя политический зондаж под светскую переписку и заботу о здоровье. Я завуалированно спрашивал о настроениях в первопрестольной, о том, насколько велика поддержка ее супруга среди горожан и, что важнее, среди военного гарнизона. Я пытался нащупать почву: что произойдет, если замена губернатора станет неизбежной? Будет ли Москва стоять за своего князя до конца, или это лишь видимость преданности? Я добавил в письмо немного «перца», намекая на то, что застой в Москве играет на руку тем силам, которые хотят видеть Россию слабой. Я спросил прямо: «Есть ли в городе люди, готовые служить закону выше, чем человеку?».
На следующее утро меня ждал еще один «подарок» — на этот раз от Куропаткина. Военный министр выглядел изможденным, его мундир был расстегнут на верхнюю пуговицу — неслыханная вольность.
— Железнодорожные пробки, граф— жаловался он, нервно тыкая карандашом в карту Транссиба. — Перевозка войск к Хабаровску и далее на Квантун застопорилась. Составы стоят в чистом поле по тридцать часов. Паровозы ждут угля, который тоже застрял где-то под Иркутском. Солдаты бьют баклуши на станциях, начинается пьянство и брожение. Пропускная способность магистрали оказалась крайне недостаточной. Войска мы может к июню и перебросим, но вот тяжелые орудия, снаряды, пулеметы, что вы закупили в Германии… Боюсь, все затянется до июля.
Мы обсуждали логистику будущей войны с Китаем, и картина вырисовывалась безрадостная. Беда-беда. Логистика — это кровеносная система войны, а у нас случился тромбоз. Если мы не наведем порядок на железной дороге сейчас, то к началу конфликта наши войска окажутся разбросанными по всей Сибири, как четки со порванной нитки. Нужно срочно создавать специальные военно-транспортные комиссии, которые будут «проталкивать» военные грузы. Но всё упиралось в нехватку кадров и тотальное воровство на местах.
К вечеру голова гудела так, будто я сам был тем самым паровозом, застрявшим в снегах Сибири. Чувствуя острую необходимость в какой-то физической разрядке, я отправился в компании Кузьмы в Царское село проведать Менелика с Картером.
А после быстрой инспекции спустился в подвалы Александровского дворца. Там, по особому распоряжению, был оборудован первый в России боулинг — «кегельбан на американский манер». Николай его уже успел опробовать, остался доволен.
Помещение было длинным, с низкими сводчатыми потолками, дорожки оказались выложены из отборного клена, идеально отшлифованы. Специально обученные люди из лакеев дворца — «пинбои», молчаливые и быстрые, — юрко сновали в конце дорожек, расставляя тяжелые деревянные кегли после каждого броска. Вдоль стен стояли дубовые скамьи с кожаными подушками и небольшие столики для прохладительных напитков.
Сегодня моими партнерами по игре были Калеб и Кузьма. Эфиоп, облаченный в простой, но ладно скроенный европейский костюм, растерял всю свою экзотику, давно обвыкся к дворцу. Даже уже покрикивал властно на слуг на русском. Он уже играл с царем в боулинг, все, что мне оставалось — показать Кузьме как бросать шар и мы начали.
Первый тур выиграл Калеб, второй тоже он. Потом я приноровился, начали получаться «страйки».
— Ты выглядишь так, будто хочешь убить эти кегли, а не сбить их, Итон, — заметил Менелик, взвешивая в руке черный блестящий шар. Его голос звучал глухо под низкими сводами.
— Почти угадал, — согласился я, понизил голос. — Послушай, Менелик, я в Вене предпринял ряд шагов к тому, чтобы досрочно закрыть твой контракт. Скорее всего в мае ты уже сможешь вернуться домой.
Уже в Питере меня нагнала телеграмма от Фрейда. Психиатр согласился на мое предложение и скоро у царской семьи должен был появиться новый фаворит.
Глава 12
Гул на стапелях Балтийского завода стоял такой, что закладывало уши. Это не был просто шум стройки — это был рев зарождающейся мощи, металлическое дыхание империи, решившей вернуть себе океан. Огромный остов будущего ромбического линкора, окутанный лесами, возвышался над трибуной, как хребет доисторического левиафана. В воздухе пахло мазутом, каленой сталью и той специфической невской сыростью, которая пробирает до костей даже в погожий день.
Атмосфера была торжественной и одновременно напряженной. Тысячи рабочих в замасленных кепках сгрудились у подножия стапеля, их лица, исчерченные морщинами и копотью, казались высеченными из того же металла, что и шпангоуты корабля. На трибуне — цвет флота и чиновничества. Золотое шитье адмиральских мундиров слепило глаза под вспышками магниевых ламп репортеров. Журналисты из «Нового времени» и «Петербургского листка» суетились, устанавливая свои громоздкие камеры, стараясь поймать в кадр морского министра, адмирала Чихачева и, разумеется, меня. Я уже перед началом митинга дал небольшие комментарии в статьи утренних газет, теперь меня ждало еще интервью с либеральной «Россией», чьи тиражи росли прямо на глазах.
Адмирал Чихачев заканчивал свою речь. Его голос, привыкший перекрывать шторм, гремел над толпой:
— … и посему сей корабль станет не просто щитом морских рубежей наших, но символом единения технической мысли и державной воли! Мы обязаны этим триумфом неустанному попечению Его Императорского Величества и, бесспорно, деятельной поддержке графа ди Сан-Альмо, который пожертвовал значительные суммы на строительство этого стального гиганта!
Я привычно кивнул, готовясь к дежурным аплодисментам, но Чихачев вдруг не сошел с трибуны. Он выдержал паузу, поднял руку, призывая к тишине.
— Однако, господа, одних линкоров мало. Стране нужны люди, способные ее защитить не только в морском бою, но и в залах законодательных! Грядут выборы в Сенат, первые в нашей истории. И я, как старый моряк, скажу вам прямо: на капитанский мостик империи должны встать те, кто знает цену делу. Прошу вас оказать полное доверие графу ди Сан-Альмо! Без него не было бы ни этого линкора в его нынешнем блеске, ни новых заказов для нашего флота!
По толпе пронесся гул. Это было неожиданно — прямолинейная агитация в разгаре официальной церемонии. Я почувствовал на себе взгляды директоров завода: их лица вытянулись. Чихачев явно пошел ва-банк, не согласовав эту эскападу ни с министерством, ни с заводским начальством. Впрочем, три дня назад на Волковском поле уже случилось нечто подобное.
