Он аккуратно поддел её ногтем, отодвинул — под доской оказался ящик поменьше, металлический, тяжёлый, с надписью, выгравированной крупно, по-старому: «Прототип №3».
— Прототип… — выдохнул он одними губами. — Что ещё за прототип?
Коробка холодила руки, но почему-то внутри казалась чуть тёплой, будто кто-то только что держал её, передавал из рук в руки. Замка не было — лишь крышка с тугим, заевшим засовом. Феликс взял нож, осторожно поддел крышку, с трудом разогнул запор.
Внутри оказался аккуратно сложенный, потемневший от времени кусок ткани. Он тронул её пальцами, развернул, осторожно, чтобы не порвать. В складках лежал стержень — тонкий, металлический, гладкий, с чуть притёртыми гранями. На одном конце — крошечная гравировка, настолько миниатюрная, что сначала он подумал, будто это просто царапина.
Феликс прищурился, склонился ближе, пытаясь рассмотреть символ.
— «1945»…
Он выдохнул, воздух вырвался из лёгких медленно, как пар из-под крышки чайника в тихий рассвет.
«Надзиратель. Вернулся».
Феликс снова перевернул стержень, провёл по нему пальцем. Металл был гладким, безупречно холодным, будто только что сошёл с конвейера. Ни намёка на ржавчину, ни едва уловимого налёта окисления — такая чистота для 1938 года казалась фантастикой, абсурдом, ошибкой в законах материи. Совершенно иной сплав, не тот, что знали здесь и сейчас.
— Что ты такое? — прошептал он, не ожидая ответа, но почему-то с затаённой тревогой прислушиваясь к собственной тени.
В этот момент из коридора донёсся звук — тяжёлые шаги, ровные, будто кто-то мерил расстояние по линейке.
"Надзиратель. Вернулся".
Сердце ухнуло куда-то вниз, сжал руки — быстро, почти не дыша, завернул стержень в старую ткань, сунул в глубокий карман халата. Коробку закрыл наугад, едва не прищемив себе палец, задвинул обратно под стол, прикрыл ящик доской, как всегда, чуть криво.
Дверь заскрипела, резкий, сухой звук пронёсся по комнате.
Он успел только резко сесть, схватить блокнот, уткнуться в страницы, сделать вид, что пишет что-то важное и срочное, хотя в голове звенела только одна мысль: "Не смотреть. Не дышать."
Вошёл санитар — молодой, рыжеватый, сутулый, с усталыми, уже взрослыми глазами.
— Товарищ врач, — сказал он, понижая голос, будто делился тайной. — Вы ещё тут?
— Работаю, — бросил Феликс, не поднимая головы, пальцы привычно теребили край листа. — Что-то нужно?
— Да нет, я так… Свет видел. Думал, может, кто-то остался.
— Остался, — коротко кивнул Феликс. — Убираюсь.
— Убирайтесь, а то Ивановна ругаться будет.
— Она всегда ругается.
Санитар усмехнулся, уголки губ дрогнули, в глазах мелькнуло что-то человеческое, почти тёплое — и тут же исчезло, растворилось в тени.
— Это точно. Ладно, я не мешаю.
Он вышел, закрыв за собой дверь.
Феликс выдохнул.
«Проклятье. Надо спрятать лучше. Это нельзя здесь оставлять».
Он встал, достал стержень, поднёс ближе к лампе. Металл отражал свет странно — не ярко, а мягко, будто впитывал. На секунду показалось, что на поверхности проступают линии — как будто чертёж, крошечный, в глубине. Он моргнул — пропало.
«Или не показалось?».
Он аккуратно опустил стержень обратно в карман, словно боялся потревожить невидимый механизм, завязанный на этом предмете. Сердце било в груди с неожиданной силой, отражая каждый новый страх.
Вернулся к столу, опустился на край, устало облокотился на локти. Голова гудела, мысли казались вязкими, как патока, и каждая стягивала его всё глубже, к самому дну.
— Машина, которая видит кости… — пробормотал он, вслух, почти не осознавая, что говорит. — Рентген. Конечно. Но откуда он мог знать?
Внутри всё перемешалось: слова Дмитрия, значок, торчавший на лацкане старого пальто, дата, выжженная на металлическом торце, сам стержень. Всё это было частью одной и той же цепи, но конец её исчезал, уходил куда-то за границы привычного времени, туда, где нет ни прошлого, ни настоящего.
— Чёрт, — выдохнул он и резко встал. Прошёлся по кабинету, ладонью отмахивая липкую тишину, как дым после лампы. — Или я схожу с ума, или всё это…
Он не договорил — с улицы, за окном, донёсся глухой, тяжёлый стук. Такой, будто что-то массивное и тяжёлое упало прямо в снег под окном.
Феликс подошёл, раздвинул шторы, рукавом протёр стекло, покрытое мелкой изморозью. На улице никого — только фонарь в конце переулка дрожал в морозном мареве, а снег валил густо, хлопьями, как в замедленном кино, без звука и пауз. Всё было как в плохом сне, в котором нельзя ни проснуться, ни закричать.
Он долго смотрел наружу, прижавшись лбом к стеклу, пока дыхание не оставило на нём пятно. Потом выдохнул, сказал едва слышно, будто боялся услышать ответ:
— Если ты и вправду здесь… покажись.
В ответ — только тишина. Лампа за спиной мигнула, пламя в ней прыгнуло, будто в комнате кто-то незримо прошёл.
Феликс медленно обернулся. На столе, там, где совсем недавно лежала коробка, осталась тонкая металлическая стружка. Он поднёс её к свету: она была выгнута в спираль, точь-в-точь как тот самый символ на гравировке.
Он стоял, не двигаясь, чувствуя, как по спине прокатывается ледяная волна. Потом смахнул стружку в ладонь, зажал пальцами, спрятал в карман.
«Теперь уже поздно. Всё началось».
И в этот момент в коридоре снова скрипнула дверь.
Глава 25
Коридор вытягивался в полумраке, как на старых снимках, где всё немного скошено и потерто по краям. Вдоль стен на верёвках висели простыни, чуть влажные, тяжёлые — они покачивались от сквозняка, и каждый их осторожный шорох казался Феликсу чужим голосом, пересказом чьих-то снов. Запах варёной капусты смешивался с кисловатым керосином и сыростью — всё это не просто стояло в воздухе, а будто за десятки лет въелось в штукатурку, в каждую щель между половицами.
Он остановился у двери своей комнаты, сжимая в руках промокший шарф, когда из-за поворота выплыла Екатерина Львовна — в вязаном, чуть перекошенном берете, с фартуком, пахнущим мылом, углём и ещё чем-то домашним, почти забытым.
— Феликс Антонович! — позвала она тепло, с настоящей улыбкой, словно вытянула его из полумрака обратно в жизнь. — Вы чего там, один сидите? Идите к нам, посидим хоть немного. Граммофон принесли, я пластинку поставлю.
— Да нет, — смутился он, теребя бахрому на шарфе, — не хочу мешать. Я… после работы… устал.
— Ерунда, — отмахнулась Екатерина, легко, по-хозяйски. — Все устали. А сидеть по углам — вредно. Приходите, согреетесь хоть.
Он шагнул ближе, будто опасаясь, что сейчас его остановят — но ничего такого не случилось.
— Если вы настаиваете…
— Не настаиваю, — она посмотрела лукаво, с мягкой складкой у рта, — просто зову по-доброму.
Её шаги отстукивали по половицам ритм, и она повернула к своей двери, а Феликс пошёл следом, осторожно, чтобы не задеть простыни, но всё равно зацепил рукавом наволочку — ткань прохладная, чуть шершавая на ощупь.
— Осторожнее, — сказала Екатерина, не оборачиваясь, — это хозяйкина. Она потом целый день ворчит.
— Извините, — пробормотал он, чувствуя, как щёки вспыхнули.
Возле стены стояла корзина, полная угля, тяжёлая и чёрная. Екатерина остановилась, вздохнула устало:
— Опять никто не донёс до печи. Хотела попросить Сан Саныча, да он опять пьян.
Феликс, чувствуя неловкость и желание быть полезным, шагнул вперёд.
— Я помогу.
— Да бросьте вы, — засмеялась она, легко и заразительно. — Она тяжёлая, не надорвитесь.
— Ничего, справлюсь.
Он наклонился, ухватил холодную железную ручку, но в тот же миг понял, что просчитался — вес был невыносимый, будто там не уголь, а камни. Он попытался потянуть, корзина дёрнулась, ухнула на бок, и уголь с глухим звоном рассыпался по коридору, посыпавшись на пол тёмными, пятнистыми комьями.
— Ах, чёрт… — вырвалось у него невольно, тихо, но в коридоре, где каждый звук отзывался эхом, этого оказалось достаточно.
