— Особенного? — Екатерина усмехнулась, хрупко, как будто улыбка могла вот-вот сломаться. — Её играть нельзя.
— В каком смысле — нельзя? — вмешалась женщина постарше, с усталыми, тяжёлыми чертами лица. — У нас теперь всё нельзя.
Голоса смолкли, и в комнате послышался первый треск — короткий, как вздох. Потом разлился по воздуху мягкий, чуть глухой ритм — не советский, не военный, а свободный, лёгкий, будто танцующий сквозь стены и годы. Где-то в глубине звучали тёплые трубы, и за ними — ленивый, едва заметный шорох барабанов, похожий на дождь по крыше.
Феликс вздрогнул. Джаз. Настоящий, из довоенного времени, с той неуловимой тоской и радостью, которая будоражит сердце, как запахи забытого детства. Он будто услышал эхо себя самого — далёкого, ускользнувшего — и на одно короткое мгновение забыл, где он и что ждёт за дверью.
— Красиво, — сказал он, голос его был чуть глуше, чем обычно. — Очень живое.
— Живое, ага, — хмыкнул молодой парень, скользнув взглядом по окну. — Только за такое живое у нас теперь живьём не оставляют.
Екатерина подняла на него строгий, почти колючий взгляд.
— Тише. Не начинай опять.
— Я что? Я ничего. Просто сказал.
Женщина с усталым, иссечённым морщинами лицом устало вздохнула, как будто в её груди поселилась вечная сырость.
— Не ругайтесь, дети. Пусть хоть музыка поиграет немного.
Музыка лилась, как масло, растекаясь по углам комнаты, проникая в трещины паркета и между страниц забытых книг. Мягкая, чуть глухая, почти интимная, будто кто-то шепчет признания за кружкой чая. Но никто из собравшихся не позволял себе расслабиться: лица оставались напряжёнными, губы поджаты. Все будто крадучись ловили посторонние звуки — не раздался ли в подъезде шаг, не скрипнул ли за стеной карандаш, не застучали ли чьи-то пальцы в тревожный код.
Феликс медленно обвёл взглядом комнату, будто хотел впитать каждую деталь. На подоконнике вперемешку стояли книги, часть из них на тяжёлом, чужом немецком языке: «Техническая механика», «Электрические машины». Одна — серая, в бумажной обложке, без всяких опознавательных знаков, будто вещь, лишённая имени.
«Странно, — мелькнуло у него в голове, остро, как холодок по спине. — Для швеи слишком уж серьёзные книги».
Парень, не поднимая глаз, чуть наклонился к Екатерине, и молча протянул ей сложенный вдвое листок. В движении было что-то отточенное, будничное, как будто они репетировали его не раз и не два. Екатерина приняла бумажку, едва заметным жестом скользнула рукой под скатерть, спрятала её среди складок.
Феликс склонился к чашке, изображая озабоченность сахаром, хотя всё внимание его было цепко приковано к паре у окна.
— Это что, иностранное? — спросил он как можно небрежнее, стараясь, чтобы голос звучал с оттенком простого любопытства.
— Что — пластинка? — Екатерина подняла на него спокойный взгляд. — Да. Американская вроде.
— Из Америки? — фыркнул кто-то, словно усмехнувшись в кулак. — Да кому она там нужна, Америка ихняя. У нас теперь своё всё есть.
— Конечно, своё, — поспешно подхватила Екатерина, её голос стал чуть громче, почти нарочито бодрым. — Просто старая, довоенная вещь. У тёти моей муж моряк был, привёз когда-то.
Молодой парень улыбнулся краешком губ, не отрывая взгляда от скомканной салфетки на столе.
— Моряк, ага. У нас теперь у всех «моряки».
— Замолчи, Витя, — резко перебила Екатерина, взгляд её стал острым, как осколок. — Или выйди.
Витя пожал плечами, словно сбрасывая с себя чужие слова, но промолчал, опустив глаза в тень.
Феликс поднял чашку и сделал глоток, чувствуя, как горячий чай обжигает язык, а ладони становятся влажными, будто он держит не кружку, а крохотную угольную печку. Пальцы чуть дрожали, и он спрятал их за чашкой.
— А вы, товарищ Серебряков, — раздался спокойный, чуть дрожащий голос пожилой женщины, — где раньше работали? До больницы?
Феликс задержал дыхание, и в паузе между её вопросом и своим ответом показалось, будто по комнате пронёсся холодок.
— На производстве. Медицинском, — сказал он, стараясь не смотреть никому в глаза.
— Значит, учёный?
— Нет, не совсем… — Феликс запнулся, разглядывая свои пальцы. — Техник.
— Ну-ну, — с ленивой насмешкой протянул Витя, не глядя ни на кого, — техник. А руки у вас — как у пианиста.
— От природы, — выдавил Феликс и попытался улыбнуться, но улыбка вышла натянутой, как старый ремень.
Музыка вдруг зазвучала громче, будто стараясь заслонить собою разговор, вытеснить неловкие вопросы, заглушить тяжёлое молчание. Екатерина, тихо отставив стул, встала и подошла к граммофону, склонилась над ним, едва заметно коснулась диска и чуть убавила громкость, словно успокаивая озорного ребёнка.
В этот момент из-за стены раздался короткий стук. Дважды. Затем — тишина, такая густая, что слышно, как у кого-то хрустнул сустав. Потом ещё два удара, словно кто-то барабанил осторожно, но с намерением.
Все в комнате на миг замерли, будто воздух вдруг стал вязким, тяжёлым.
— Это… что такое? — спросил Феликс, пытаясь унять дрожь в голосе, хотя сердце его уже прыгало где-то в груди, словно маленькая птица за решёткой.
— Да дом старый, — поспешно ответила Екатерина, глядя в окно. — Доски гуляют.
— Ага, доски, — пробурчал Витя, словно для себя, — у нас тут всё гуляет.
Женщина с усталым, печальным лицом едва слышно перекрестилась, пальцы её на миг зависли в воздухе.
— Замолчи, Витенька, ради Бога.
— Да я молчу. Я ничего. Просто сказал.
Екатерина вернулась к граммофону и снова поставила иглу, но теперь её рука чуть дрожала. В комнату снова осторожно вошла музыка, тонкая, прозрачная, будто её могли раздавить громким словом. Каждый аккорд казался хрупким, как первый лёд на луже.
Феликс заметил, как Екатерина краем глаза всё поглядывает на дверь, словно ждёт повторного стука. Потом её взгляд скользнул к нему, задержался на лице, и она вдруг улыбнулась — осторожно, натянуто, но с какой-то тёплой усталостью.
— Вы скучные, товарищи, — сказала она, наклонившись вперёд, словно хотела разогнать тяжёлый воздух. — Феликс Антонович хоть слово доброе сказал про музыку.
— Да потому что он не жил тут, — отозвался чей-то голос из тёмного угла, ленивый, будто прошёл сквозь полусон.
— И то правда, — подхватил Витя, уже мягче. — У нас в коммуналке даже чай — подвиг.
Все засмеялись — смех был короткий, сдержанный, будто его кто-то держал за горло. Феликс улыбнулся вместе с ними, ощущая, что этот смех здесь — не от радости, а чтобы заглушить ту самую вязкую, чужую тишину, что снова начала просачиваться между словами.
Екатерина опустилась на стул рядом, привычным движением наполнила его чашку свежим чаем. Чай был крепкий, чуть терпкий, с лёгким запахом сена.
— А вы что, правда раньше по другим городам ездили? — спросила она, внимательно следя за его лицом.
— Приходилось, — ответил он, аккуратно отставляя чашку, чтобы не разлить.
— И много видели?
— Достаточно, — ответил Феликс и сразу почувствовал, как взгляд Вити вновь впивается в его лицо, ищет что-то, проверяет на прочность.
— Достаточно, — передразнил Витя, с кривой усмешкой. — Словно из газеты говорите.
— Хватит, — твёрдо оборвала Екатерина, голос её вдруг стал ледяным. — Витя, выйди, если тебе скучно.
— Ладно-ладно, — протянул он, неохотно поднимаясь со стула, — я только покурю.
Когда дверь за Витей мягко, почти неслышно закрылась, в комнате сразу стало просторнее, словно исчез целый слой напряжения. Екатерина чуть наклонилась к Феликсу, плечо её едва заметно дрогнуло, и голос прозвучал тише, почти на выдохе:
— Не обращайте внимания. Он просто… нервный.
— Бывает, — откликнулся Феликс, чувствуя, как слова цепляются за горло. — У всех сейчас нервы.
Она кивнула, взгляд её упал в чащу чашки, и в этом движении было что-то детское, почти беззащитное. Долгая тень от абажура пересекла её щёку, разделив лицо на свет и полумрак.
