Из соседней комнаты, прямо из-за простыни, вынырнула седая, взъерошенная голова. Лицо с резкими чертами, прищуренные глаза, словно только что проснулся и сразу рассердился.
— Опять бардак! — глухо рявкнул старик. — Что там, чёрт возьми, опять уронили?
— Всё в порядке, — поспешил ответить Феликс, собирая уголь руками, которые тут же почернели. — Я сейчас уберу.
— Да уж, — проворчал тот, фыркнув, как старая печка. — Не из наших ты, парень. Слишком мягкие руки для рабочего.
Феликс почувствовал, как вспыхнули уши, будто кто-то щёлкнул по ним мокрым полотенцем.
— Я... просто неловко вышло.
— У нас всё неловко выходит, — хмыкнул старик и с раздражённым стуком захлопнул дверь, оставив после себя только запах табака и обиды.
Екатерина уже присела рядом, собирая уголь — ловко, привычно, не обращая внимания на грязь. Пальцы тонкие, но цепкие, каждый камешек — будто на вес золота.
— Да не переживайте, — сказала она тихо, почти шёпотом, словно кто-то мог услышать их в этом пыльном коридоре. — Они тут все бурчат. Им без этого скучно.
— Я… неловкий, — пробормотал он, сгребая уголь в ладонь.
— Да нет, нормальный вы, — улыбнулась она, сбоку, чуть прищурившись. — Просто другой.
Феликс не нашёл, что сказать. Просто помогал — тишина между ними была мягкая, домашняя. Уголь быстро оказался в корзине. Екатерина выпрямилась, вытерла ладони о фартук, оставив тёмные разводы.
— Ладно, идём. Я как раз чайник поставила.
Он прошёл за ней. В комнате было тесно, но удивительно чисто: аккуратно застеленная кровать с серым покрывалом, вырезка из журнала — Париж, ажурные мосты над рекой, старый граммофон на тумбочке. Игла стояла чуть набок, пластинка поцарапана, как если бы ею пользовались часто и небрежно.
— Только вот, — сказала Екатерина, поправляя берет, — заедает иногда. Может, вы посмотрите? У вас руки вроде… умелые.
Феликс подошёл, осторожно наклонился к граммофону, чувствуя запах железа и пыли, в котором смешивались десятки чужих лет.
— Заедает?
— Да. Сначала играет, потом вдруг трещит и всё.
Он снял крышку с граммофона, оглядел механизм — всё старое, скрипучее, но не безнадёжное. На меди диск поблёскивал затёртыми кругами, и, когда он аккуратно приподнял его, в щели между деталями заметил что-то тёмное. Потянул осторожно — между зубцами пружины застрял маленький свёрток, обёрнутый промасленной, жёлтой бумагой.
«Не может быть», — вспыхнуло в голове.
Сердце ёкнуло, дыхание стало неглубоким, чуть сиплым.
Пальцы развернули свёрток — внутри что-то хрустнуло, будто ломался сухой лист. Несколько тонких бумажек, исписанных мелко, тесно, строки не складывались в слова — короткие группы символов, похожие на сложный, забытый шифр. Он быстро окинул взглядом знаки, что-то знакомое зазвенело в затылке, но мысль сразу ушла, как вода под пол.
— Ну что там? — спросила Екатерина, стояла за спиной, приподняв брови.
Феликс сжал свёрток, скользко, будто предмет сам пытался исчезнуть, и осторожно опустил обратно в щель. Прикрыл крышку.
— Пыль, — выдохнул, не глядя ей в глаза. — Вот и заедало.
— А, ну ясно, — пожала плечами она, и в её голосе не было ни малейшего сомнения.
Он накрутил пружину, чуть повернул рукоятку — механизм загудел, заскрипел, и пластинка, набрав обороты, вдруг заиграла. Вальсовая мелодия поползла по комнате: слабо, дребезжа, но всё же узнаваемо — тема из старого фильма, будто по памяти, будто издалека.
Екатерина улыбнулась, глаза потеплели, уголки губ дрогнули.
— Вот видите. А я думала, сломался.
— Нужно немного смазки, — сказал Феликс, всё ещё держа в памяти бумажные строки. — И пружину подтянуть.
— Разбираетесь, значит?
— Немного, — тихо сказал он, едва заметно улыбаясь.
Она взяла чайник, разлила по кружкам крепкий, терпкий чай — пар поднимался медленно, ложился на стекло тонкой дымкой.
— Выпейте. Холодно же у нас.
Он принял кружку обеими руками, осторожно, как будто мог обжечься, вдохнул горячий запах.
— Спасибо.
Они молчали, слушая, как музыка сочится из-под иглы. Комната дышала в такт мелодии, в свете лампы всё казалось чуть теплее, чем обычно. Потом Екатерина сказала:
— Вы… не местный, да? — вдруг спросила Екатерина, и в её голосе не было ни упрёка, ни подозрения, только простое, почти детское любопытство.
Феликс чуть не расплескал чай, на мгновение растерявшись, не зная, куда деть взгляд.
— Почему… вы так решили? — спросил он осторожно, отставив кружку на край стола.
— Не знаю, — пожала плечами она. — Просто говорите иначе. Не по-нашему.
— Может, акцент, — выдавил он, стараясь улыбнуться. — Я много где бывал.
— Ага, — кивнула Екатерина, будто соглашалась, но глаза не отпускали, внимательно, чуть в сторону, как будто примерялись к новому платью в старой примерочной. — Просто интересно. У нас тут все свои.
Из коридора донёсся недовольный, потрескавшийся голос старика:
— Музыку убавьте! Люди спать ложатся!
Екатерина театрально закатила глаза, вздохнула, шагнула к граммофону, осторожно сняла иглу, и мелодия оборвалась, словно на нитке.
— Вот, теперь довольны будут, — сказала она, устало улыбаясь.
Феликс поднялся, выпрямился, почти виновато пригладил волосы.
— Спасибо за чай. Мне, пожалуй, пора.
— Уже? Только пришли.
— Завтра рано на работу, — отозвался он, уже шагая к двери, будто спешил догнать уходящий поезд.
Она проводила его взглядом до порога, слова её были тихими, будто произнесёнными только для стены:
— Вы заходите ещё… Тут скучно без новых людей.
— Хорошо, — откликнулся Феликс, избегая встретиться с ней взглядом, будто и сам не верил своим словам.
В коридоре, где лампа то разгоралась, то мигала, он шел к своей двери, чувствуя, как за спиной сдвинулись простыни — медленно, едва заметно, будто дом тоже что-то слышал. В кармане пиджака что-то шуршало, и он вдруг понял, что вместе со свёртком в граммофоне к его рукам прилип крохотный уголок бумаги.
Он вытащил листок, поднял к свету — и замер. На нём — тот же символ, спираль, выцарапанная мелко, будто дрожащей рукой, наискось через всю ширину.
«Они знают».
Пальцы сжали бумагу, он быстро сложил её, спрятал поглубже, почти машинально проверил, заперт ли замок. Дверь за спиной щёлкнула глухо и бесповоротно.
Глава 26
Граммофон, угрюмый и благородный, застыл на комоде, словно выцветший ветеран, хранитель чужих тайн и заветных песен. Его латунная труба мерцала в жёлтом свете лампы — вся в пятнах и трещинках, словно потёртое зеркало, в котором пляшут отблески давно минувших дней. Казалось, этот блестящий раструб не просто ловит свет, а ловит каждое слово, каждую осторожную улыбку, тихо вслушивается в разговоры, что текли по комнате, как ручьи после дождя.
В углу, тяжело опершись на пузатое брюхо, дремал самовар. Он тихонько шипел, булькал, будто ворчал сквозь сон, и от этого на мгновение казалось, что дом охраняет не человек, а усталый, но бдительный сторож из меди и пара.
За столом, подёрнутым серой скатертью, среди разномастных кружек и сахарных кусочков, сидел Феликс. Его худые пальцы обнимали тяжёлую чайную кружку. Он старался выдавить улыбку, но плечи его всё никак не опускались, будто застыли в ожидании — не то удара, не то резкого слова, не то внезапного холода, способного ворваться в дом даже в такой, казалось бы, мирный вечер.
На столе в тесной компании жались поблёкшие кружки, щербатые сухари, два кубика сахара и блюдце с густым вареньем цвета мокрой вишни. Екатерина, тонкая, задумчивая, склонилась над граммофоном, будто над старым приятелем. Она осторожно, почти благоговейно, опустила иглу на пластинку и, не поднимая глаз, тихо произнесла:
— Только вы… никому. Это старая пластинка, из Ленинграда мне досталась.
— А что в ней особенного? — спросил молодой человек с острым лицом, нервно теребящий край скатерти.
