— Просто время такое, — прошептала Екатерина, сжав ладони в замок. — Вроде живёшь, а всё время как будто слушаешь, кто за стеной дышит.
Феликс хотел что-то сказать — пожалеть, согласиться, просто разомкнуть эту хрупкую паузу, — но в соседней комнате вдруг снова послышался глухой стук. На этот раз — одинокий, почти незаметный, будто кто-то уронил на пол спичку.
Екатерина сразу поднялась, движение её было коротким и решительным, как у человека, который больше не хочет ждать.
— Извините, я на минуту.
Она подошла к двери и, скользнув плечом в узкую щель, исчезла в коридоре, оставив за собой лёгкое движение воздуха и еле уловимый запах мыла.
Феликс остался сидеть один, слушая, как тишина становится гуще, плотнее, словно тяжёлая занавесь опустилась на плечи. Музыка продолжала звучать — но сейчас, когда её не с кем было разделить, она вдруг показалась чужой, слишком нарядной для этих стен и этого стола с простым сахаром.
Взгляд скользнул по скатерти — и задержался на том самом месте, где Екатерина спрятала листок: ткань была чуть приподнята, из-под неё выглядывал уголок серой бумаги, похожий на перо, выпавшее из гнезда.
«Шифр, — мелькнуло у него, как вспышка. — Или отчёт?».
Он уже тянулся к этому углу, готовый поддеть ногтем, когда из коридора донёсся голос Екатерины — спокойный, чуть глуховатый:
— Всё хорошо. Просто соседка воду пролила.
Она вернулась, быстро и уверенно, будто и не выходила, села на прежнее место, ровно пригладила юбку, снова стала частью этой странной, плотной атмосферы.
— Ну что, товарищи, — сказала Екатерина, будто нарочно чуть веселее, — сыграем ещё одну?
Кто-то кивнул, кто-то тихо вздохнул, отчего комната опять наполнилась еле заметным движением воздуха. Игла легла на пластинку, и музыка поплыла по комнате — мягкая, вязкая, с каким-то щемящим ощущением невозможного. В каждом аккорде, в каждом вибрато было что-то такое, чего не могло, не должно было быть в этой реальности.
Феликс смотрел на Екатерину — на лёгкие, почти незаметные движения её рук, на тонкие пальцы, скользящие по крышке граммофона, на усталый изгиб губ. В этой комнате, за этой лампой и пластинками, между тенями и паром от самовара, скрывалось что-то гораздо большее, чем вечерняя скука, чем привычная, цепкая тоска коммунального быта.
«И, похоже, я уже в это впутался», — мелькнуло у него в голове.
Глава 27
Граммофон, как усталый круглый сторож, всё крутил и крутил пластинку, неутомимо, но звук становился всё глуше, всё дальше — словно на латунную трубу кто-то накинул старую, плотную ватную шаль. Игла едва заметно дрожала, скреблась о винил, и теперь даже треск казался подозрительно правильным, слишком ровным — будто за музыку спрятался кто-то чужой и нетерпеливый, отстукивал пальцами по тонкому металлу, передавал тайный код.
Керосиновая лампа, уставшая и нервная, мигала не в такт музыке, а в каком-то своём, отдельном ритме. Свет выхватывал из полумрака то одно, то другое лицо, высвечивал то скулу, то лоб, и тут же прятал обратно — словно комната то задерживала дыхание, то выдыхала, дышала вместе с каждым ударом сердца. Временами свет вспыхивал ярко, разгоняя тени, а затем вдруг проваливался, и казалось, будто всё вокруг замирает в безвоздушном, настороженном ожидании.
Феликс устроился у стены, ближе к окну, где воздух был прохладнее и пахло чуть сырой древесиной. Он держал чашку двумя руками, медленно мешал ложкой чай — как будто этот механический жест мог спрятать его мысли, помочь остаться незаметным.
— Товарищи, а вы заметили, — вдруг сказал кто-то из жильцов, молодой, с широкими скулами и неуёмным взглядом, — эта штука как будто мигает по порядку. Раз-два, пауза, потом опять.
— Это просто фитиль, — перебила его Екатерина, слишком поспешно, будто закрывала дверь, в которую вот-вот кто-то войдёт. — Сажа. Надо будет прочистить.
— Не, ну правда, — настаивал парень, кивая на лампу, — глянь, вон опять — раз, два, раз, пауза. Прям как сигнал.
— Какие ещё сигналы, — буркнула пожилая женщина, не поднимая глаз, разливая чай по кружкам. — Дом старый, лампа коптит, вот и всё.
Феликс, не торопясь, посмотрел на лампу. Свет действительно мерцал с какой-то странной, даже тревожной точностью, будто невидимый метроном внутри отсчитывал свои доли, не сбиваясь, не давая сбоя. Его пальцы всё ещё перебирали ложку, но мысли уже бежали куда-то дальше.
«Если бы это было просто плохое давление, ритм бы сбился, — пронеслось у него в голове, будто чужой голос шепнул на ухо. — А это повторяется».
Феликс поднял взгляд от чайной гущи, и вдруг заметил — по стене медленно поползли тени, тянулись, будто вырастали сами по себе. Люди в комнате почти не двигались, только редкие жесты, а вот тени жили своей жизнью: одна, у окна, вдруг вытянулась против света, стала длинной, ломкой, будто чья-то чужая фигура встала за занавеской и дышит прямо в стекло.
Он моргнул, прогоняя морок, но тени продолжали танцевать, растягиваясь по неровным обоям.
— Всё нормально? — тихо спросила Екатерина, взгляд её был внимательным, чуть обеспокоенным, как у человека, который ждёт ответа на гораздо более сложный вопрос.
— Кажется, да. Просто… — он поискал слова, скользнул взглядом по углу. — Тень странная.
— Какая ещё тень? — тут же фыркнул парень со скулами, в его голосе слышался нервный смешок, почти раздражение.
— У окна, — сказал Феликс, не отрывая глаз.
Все, кто был в комнате, нехотя повернулись — заскрипели стулья, на мгновение притих даже граммофон. По стене действительно скользнула тонкая, вытянутая тень, слишком быстрая, будто её кто-то подталкивал. Она не совпадала с силуэтами людей, не могла принадлежать никому из сидящих здесь.
— Это с улицы, — быстро отозвалась Екатерина, голос её стал немного резче. — Машина, наверное.
— Какая машина? — засмеялся парень, криво, не по-настоящему. — На дворе снег по колено, какие там машины.
— Значит, прохожий, — отрезала Екатерина, не оборачиваясь.
— В таком сугробе? — не унимался парень, но теперь в его голосе слышалась осторожность.
Ответа не последовало. Екатерина сжала губы, лампа мигнула, но теперь уже трижды, отчётливо, с короткими паузами, как будто кто-то передавал сигнал, очень настойчиво. В этот момент граммофон вздрогнул, словно кто-то ткнул его изнутри, и игла, звякнув, соскочила с пластинки.
— Твою мать, — выдохнула Екатерина, наклоняясь к аппарату. — Опять иглу сбило.
— Может, выключить, — глухо предложила пожилая женщина, наливая себе ещё чаю. — Нехорошо это всё.
— Да нет, просто пластинка старая, — ответила Екатерина, голос её дрогнул, но она быстро взяла себя в руки. — Сейчас поправлю.
Она подняла крышку граммофона, привычным движением коснулась иглы, но Феликс заметил, как в этот момент её рука скользнула к стене — туда, где висела тяжёлая занавеска. Краем глаза он увидел, что за тканью что-то прячется. Когда лампа в очередной раз мигнула, на секунду стало видно: под занавеской проступили тёмные, углём выведенные линии. Не детские каракули, а аккуратный, строгий чертёж, линии выгибались под углом, точные, как на инженерных листах.
Он непроизвольно привстал, чтобы разглядеть лучше.
— А это что у вас там?
— Где? — отозвалась Екатерина, чуть вскинув голову.
— За занавеской.
Она быстро потянулась, натянула ткань обратно, прикрывая то, что только что открылось. Рука её дрогнула, но голос остался ровным:
— Это? Да ерунда, каракули старые. Тут раньше мальчишка жил, всё стены портил.
— Похоже на схему, — тихо заметил Феликс, не убирая взгляда.
— На схему? — она переспросила, натянуто улыбнувшись, уголки губ дёрнулись, но не поднялись. — Ну, вы же врач, вам, наверное, везде схемы мерещатся.
— Нет, просто линии ровные, пропорции…
— Я сказала — каракули, — жёстко перебила Екатерина, и опустила взгляд в пол, пальцы сжались в кулак.
