— Потерпите, — сказал он тихо, почти шёпотом.
— Терплю, — выдохнула она, зубы её царапали собственное дыхание, а пальцы побелели от усилия. — Господи, и зачем я только родилась с зубами.
Он едва улыбнулся, стараясь, чтобы голос прозвучал легко, по-дружески:
— Без зубов хуже, поверьте.
— А вы что, без них жили?
— Почти, — отозвался Феликс машинально, и только потом понял, что выболтал лишнее.
— В смысле — почти?
— Да… ну… было время, — пробормотал он, склонившись ещё ниже, чтобы её глаза не встретились с его взглядом. — На службе.
Екатерина не стала спрашивать дальше. Просто сидела, тихо, дышала носом, не отрываясь от собственной боли.
Через пару минут он закончил — аккуратно промыл ранку, наложил на воспалённое место крошечный ватный комочек, который пах антисептиком и чем-то знакомым из детства, когда всё ещё казалось возможным исправить.
— Всё, — сказал он, выпрямляясь и вытирая руки о чистую тряпку. — Теперь пусть поболит немного, потом отпустит.
Екатерина осторожно потрогала щёку, словно не верила, что боль может отступить хотя бы на время. Села ровнее, плечи чуть расправились, и в глазах появилась слабая, но настоящая благодарность.
— Вы как колдун, честное слово.
— Нет, — тихо отозвался он, — просто знаю, где болит.
Она улыбнулась, устало, уголками губ, но в этой улыбке было тепло — то самое, человеческое, что встречаешь нечасто.
— Спасибо вам, Феликс Антонович.
— Не стоит, — он качнул головой. — Только… не говорите никому.
— Думаете, я глупая? — Екатерина чуть вскинула бровь, в голосе её прозвучала горькая ирония. — Тут за «спасибо» уже могут спросить — за что именно.
Они замолчали. Лампа снова мигнула, мягко, как будто поддерживала паузу, а где-то за стеной тянулся скрип пола — медленный, осторожный.
— Можно я вас ещё кое о чём попрошу? — вдруг тихо спросила Екатерина, не глядя ему в глаза.
— Если смогу.
— У меня подруга… — она замялась, собирая слова, — не совсем здорова. Не ходит в больницы. Вы бы глянули?
— Что с ней?
— Ну… сама не скажет. Вы просто посмотрите.
Он устало вздохнул, провёл ладонью по щеке.
— Хорошо. Только без лишних людей.
— Конечно, — Екатерина сразу закивала, уже на ходу, направляясь к двери. — Минутку.
В коридоре послышались её быстрые шаги, потом глухой, почти неразличимый шёпот. Вернулась она не одна: за ней вошла женщина — худая, тонкая, почти прозрачная в старом пальто, с тёмным платком, туго повязанным на голове. Лицо усталое, глаза будто потухли, под ними залегли глубокие тени.
— Это Надежда, — сказала Екатерина, едва слышно. — Надя, вот товарищ Серебрянский, он поможет.
— Да не надо мне, — прошептала Надежда, едва слышно, будто сама боялась своих слов. — Не стоит.
— Надя, не спорь, — коротко, по-домашнему строго сказала Екатерина.
Феликс встал, придвинул стул поближе.
— Что беспокоит?
— Да пустяки, — отозвалась она, отводя взгляд. — Голова болит. Иногда сильно.
— Сколько времени?
— Дня три, может, четыре…
Он подошёл ближе, наклонился, и тут заметил, что Надежда всё время держит руку на шее — не просто так, а будто что-то прикрывает, прячет. Рука лежит напряжённо, пальцы чуть побелели от усилия.
— Можно посмотреть? — спросил Феликс, стараясь, чтобы голос звучал буднично, как у любого врача.
Надежда замерла, задумчиво потёрла край платка, потом решилась — отдёрнула ткань от шеи, и на секунду оголила бледную кожу, где обычно прячут ожоги, шрамы, случайные следы.
То, что он увидел, мгновенно перевернуло внутри что-то старое, забытое. Чуть выше ключицы на коже был набит маленький, чёткий знак: спираль, аккуратно пересечённая короткой прямой. Тот самый символ, который он уже встречал сегодня — на листке, вынутом из-под скатерти, и на чертеже под занавеской, среди выцветших линий.
Феликс не позволил себе ни дрогнуть, ни удивиться — только коротко кивнул, будто ничего необычного не заметил.
— Всё в порядке, — произнёс он спокойно, даже слегка ободряюще. — Просто воспаление лимфоузла. От холода бывает.
— Значит, не страшно? — спросила Екатерина, всматриваясь в его лицо, словно пыталась понять, врёт он или нет.
— Нет. Компресс поставлю, — подтвердил Феликс.
Он вынул из сумки свежий бинт, смочил в растворе, ловко наложил на шею Надежде. Она не смотрела на него, только сжала губы и вдруг тихо, едва слышно сказала:
— Вы… не спрашивайте, ладно?
— Не спрашиваю, — тихо ответил он, чувствуя, как всё в комнате стало вдруг очень хрупким, опасно прозрачным.
Екатерина стояла рядом, не двигаясь, но глаза её были настороженными, следили за каждым его движением.
Когда он закончил, Надежда торопливо поправила платок, снова прикрыв шею, и, не сказав больше ни слова, быстро вышла из комнаты, растворяясь за дверью.
Феликс остался стоять с тряпкой в руках, чувствуя на пальцах слабый запах антисептика и что-то ещё — тревогу, расползающуюся по комнате, как холод по полу.
— Спасибо вам, — тихо сказала Екатерина, её голос был сдержан, но в нём звенела настоящая благодарность. — Вы помогли ей.
— Там нужно наблюдать, — сказал он. — Если станет хуже — скажите мне.
— Скажу, — кивнула она. — Только, пожалуйста… никому, что она тут была.
— Я понимаю.
Екатерина подошла ближе, заглянула ему в глаза — пристально, не мигая, как будто хотела рассмотреть всё, что было спрятано за обычной усталой улыбкой.
— Вы ведь не просто врач, да?
— Почему вы так думаете?
— Потому что вы всё время будто чего-то ждёте. Слушаете не ушами, а… будто сразу всем собой.
Феликс не сразу нашёл, что ответить, в груди ощутился пустой, тяжёлый ком.
— Просто… осторожный, — выдавил он наконец.
Она чуть улыбнулась, уголки губ дрогнули.
— Осторожные долго живут.
— Не всегда, — пробормотал он, отворачиваясь.
Она прошла к лампе, коснулась фитиля — свет чуть затрепетал, мигнул, и снова проявился тот странный ритм, словно где-то в темноте, за стеной, кто-то снова подавал сигнал.
Феликс поднял взгляд на окно — за мутным стеклом снег ложился медленно, как в замедленном кино, и в каждом сугробе отражались три маленьких, настойчивых огонька, будто кто-то смотрел на них с улицы, не мигая.
«Если это риск, то я уже в нём по уши», — подумал он.
Глава 29
В комнате стояла густая, нездоровая тишина, словно всё вокруг заболело простудой. Лампа продолжала тихо потрескивать, раз за разом выбрасывая в воздух порции копоти — фитиль чернел, свет рассыпался по стенам неустойчивыми пятнами, плясал, будто на дне мутной воды. В горле у Феликса першило от керосинового духа, глаза слезились, а за окнами снег всё падал и падал, делая вечер бесконечно длинным.
Он, не торопясь, снял пальто, повесил его на кривой гвоздь у двери. Почувствовал, как из окна по полу тянет ледяной тяжестью — словно кто-то приоткрыл форточку в чужую, чужую ночь. Левой рукой машинально проверил карманы. В одном из них что-то тихо, едва слышно звякнуло.
Он замер, опустил руку, нащупал между подкладкой и плащом металлический край — холодный, гладкий, тяжёлый, как будто нашёлся кусок чужого, невидимого пазла.
— Что за… — пробормотал он, вытаскивая находку.
В ладони оказался медальон — круглый, побитый временем, весь в мелких вмятинах, будто кто-то носил его десятилетиями, не снимая. На крышке гравировка — простая, сухая: «1945». Цифры выгрызены неуверенно, но прочно, металл тускло поблёскивал, отражая огонь лампы.
Феликс поднёс медальон ближе к свету, повертел, изучая каждую царапину, каждый скол. И вдруг — под датой, почти незаметно — проступил тот самый знак, крошечный, но точный: спираль, пересечённая короткой чертой.
Он выдохнул, дрожь в пальцах не унималась.
«Опять он…» — пронеслось в голове, словно кто-то вложил эти слова ему в уста.
Он медленно опустился на узкую кровать, так и не выпуская медальон из ладони, уставился на него в жёлтом, мигающем свете. Керосин вдруг загудел громче, тень на стене качнулась, сдвинулась в сторону — будто кто-то прошёл за его спиной, не торопясь, осторожно.
