Он резко обернулся — на секунду сердце забилось чаще, но за спиной была только пустота. Тишина, скрип кровати, и его пальто, которое медленно колыхнулось, будто от сквозняка.
— Спокойно, — шепнул он себе, почти не двигая губами. — Просто ветер. Просто ветер.
Он положил медальон на стол, прислушался — ни звука, кроме собственного дыхания и редкого потрескивания лампы. Взял нож, поддел лезвием край крышки, стараясь не спешить, хотя внутри всё сжималось, как перед прыжком. Металл отозвался сухим щелчком, крышка послушно откинулась.
Внутри оказался маленький свёрнутый клочок бумаги — едва живой, промокший, местами пожелтевший. Бумага словно слиплась с металлом, и, когда он развернул её, чуть не развалилась в пальцах. Почерком, будто написанным дрожащей рукой, было выведено: «Не верь теням».
Феликс уставился на слова, долго, не мигая. Тонкие линии чернил, будто испачканные дождём, смотрели на него из глубины лет и ничего не объясняли — только напоминали о чем-то, что давно забылось.
— Не верь теням… — пробормотал он, ощупывая фразу языком, как больной зуб. — Это что, шутка?
Стук за стеной — резкий, чужой — заставил его вздрогнуть, оторваться от стола. Кто-то в соседней комнате кашлянул, потом по коридору зашаркали чьи-то шаги. Феликс быстро свернул бумажку, засунул её обратно в медальон, защёлкнул крышку так, что в пальцах отозвалась боль.
— Так, — выдохнул он, чувствуя, как дрожит голос, — кто-то подкинул. Или я нет. Нет, я бы запомнил.
Он раскрыл пальто, нащупал карман — тот был сухой, чистый, ни следа пыли или ниток, как будто медальон всегда был тут, с самого начала, хотя он бы точно запомнил такой вес, такой звук при ходьбе.
«Если Екатерина… — подумал он, — нет. Или тот парень… как его, Витя? Но зачем?».
Он снова взял медальон, перекатил в ладони. На ощупь металл был странный — ни чистое железо, ни медь, что-то среднее, отдающее слабым, едва ощутимым теплом, словно хранил в себе кусочек чужого дыхания или памяти.
— Господи, ну хоть бы латунь… — пробормотал Феликс, крутя медальон между пальцами. — Или алюминий. Только не…
Он поднял вещицу к лампе, подержал у самого стекла — металл остался холодным, словно не поддавался ни свету, ни времени.
— Отлично. Теплопроводность нулевая, — нервно усмехнулся он, — может, из будущего, ага. Сам же и притащил.
Он сел обратно, сжал виски руками, прикрыл глаза. Память — быстрая, как выстрел, — вырвала из темноты короткую, болезненную вспышку. Лавка. Запах воска, тёмная Сенная — но уже не эта, не нынешняя, а та, его Ленинград, чуть сдвинутый в сторону от настоящего. Антикварный прилавок, блёклые часы под стеклом, и продавец с руками, жёлтыми от табака, и стеклянным глазом, который смотрел будто сразу насквозь.
— Этот… — выдохнул Феликс, едва шевеля губами. — Этот самый медальон…
Он вспомнил, как видел его тогда, в двадцать пятом. Продавец сказал: «Редкая вещь, товарищ. Принадлежала человеку, который знал слишком много».
— Слишком много… — повторил он почти шёпотом, будто пробуя слова на вкус.
Половица под ногами хрустнула. Он вскинулся — на мгновение явственно почувствовал чьё-то присутствие у двери, напряжённое, тяжёлое. Поднял голову, прислушался — только какофония старого дома: шорох, вздохи в стенах, зябкий ток воздуха.
Он медленно поднялся, подошёл к двери и осторожно задвинул засов. Вернулся к лампе, сел — медальон лежал на столе, тускло поблёскивал, будто жил своей жизнью.
— Тени, значит… — сказал он вслух. — Не верить. Ну и кому тогда верить?
— Себе, — тихо отозвалось из-за двери, не громко, но так ясно, будто сказали это в самой комнате.
Он замер. Сердце сжалось, затрепетало.
— Кто там? — позвал он.
В ответ — ничего. Тишина. Ни шороха, ни вздоха.
— Есть кто? — спросил он уже громче, но коридор молчал, только вдалеке, у кухни, потрескивал уголь в печке.
Он, стараясь не показывать тревоги, приоткрыл дверь, выглянул. Коридор был пуст — только дрожащий свет лампочки, полоска тряпки на батарее, запах пыли и щей.
Он закрыл дверь, опёрся спиной, постоял, прислушиваясь к собственному дыханию.
«Нервишки сдают, — подумал он, — вот и слышу голоса. Отлично».
Вернувшись к столу, Феликс достал из-под кровати жестяную коробку. Внутри — старые, зачитанные бумаги, пара рублёвых купюр, бинт, несколько металлических обломков от приборов, которые он когда-то нашёл в больничном кабинете.
Он положил медальон внутрь, к этим скудным остаткам, аккуратно прикрыл крышкой.
— Всё. Сиди здесь, — пробормотал он медальону, словно говорил не с предметом, а с живым существом, которое может услышать и обидеться. — Мне своих проблем хватает.
Он щёлкнул крышкой жестянки, прижал её ладонью. Половица под ногой отозвалась коротким, нервным скрипом.
И тут снова — шаги. Не воображаемые, а настоящие, отчётливые, тяжёлые, медленные, будто кто-то специально давал ему время прислушаться. Они остановились у самой двери. Воздух в комнате стал плотным, как простыня, только что вынутая из стирки.
Феликс погасил лампу одним точным движением, сел на кровать, замер, не позволяя себе даже вдохнуть полной грудью. Сидел в темноте, в которой каждое биение сердца казалось слишком громким. Шаги остановились. Затем.
— Феликс Антонович.
Он выдохнул — медленно, стараясь не выдать облегчения.
— Что вы… что случилось?
— Свет у вас моргал. Я подумала… мало ли.
— Всё в порядке, — быстро сказал он, чувствуя, как застывает в каждом движении. — Лампа просто коптит.
— Можно?
— Нет… — он хотел добавить ещё что-то, но осёкся, споткнулся на полуслове. — То есть… ночь ведь уже. Давайте завтра.
За дверью повисло молчание. Потом — её голос, совсем тихий, как если бы она говорила не для него, а для стены, для самого дома:
— Будьте осторожны, Феликс Антонович. У нас в доме стены слушают.
Он не ответил. Только ждал, пока её шаги стихнут в коридоре, растворятся в шорохе досок и далёком, чужом кашле.
Свет за окном дрогнул, в иней на стекле что-то едва заметно мелькнуло. Он взглянул — и увидел собственное лицо. Но не то, к которому привык: старше, с морщинами, седыми висками, глубоко запавшими глазами. На секунду отражение задержалось, потом исчезло, как только он моргнул.
«Не верь теням», — вспомнил он, слова остались в голове как застрявший гвоздь.
И сразу понял — спать этой ночью он не сможет.
Глава 30
Феликс сидел на постели, сгорбившись, плечи его тонули в просторной рубашке, будто подгибались под тяжестью невидимых мыслей. Он глядел вниз, на стол, где в кружеве теней угрюмо коптила керосиновая лампа. Пламя трепетало, отбрасывая призрачные тени на затёртую скатерть, будто само колебалось от неровного дыхания старого, измождённого дома, проснувшегося в эту ночь.
В пальцах Феликса вертелась спичка — он перебирал её кончик за кончиком, то и дело сжимая, словно надеясь разогнать липкую тишину, но не решался поджечь, опасаясь, что воздуха станет ещё меньше, что пламя лампы тут же задохнётся, как и он сам.
За дверью что-то едва слышно скрипнуло, как будто половица вздохнула, и в следующее мгновение послышался приглушённый голос:
— Не спишь?
Феликс вздрогнул, поднимая голову. В полумраке дверного проёма возник Борис. Он стоял, опираясь плечом о косяк, в своей рабочей куртке — та была распахнута, а из уголка рта привычно торчала папироса. В янтарном свете лампы казалось, что и Борис только что вынырнул из сна или долгой задумчивости.
— Нет, не получается, — пробормотал Феликс, чувствуя, как голос цепляется за комок в горле.
— А я думал, ты из тех, кто спит без задних ног, — усмехнулся Борис, и дым лениво стлался к потолку. — Вон, после смены хоть из пушки греми.
Борис шагнул в комнату уверенно, по-хозяйски, не дожидаясь приглашения. Он захлопнул дверь за собой — от этого хлопка стены будто вздрогнули — и щёлкнул ногтем по папиросе, стряхнув пепел прямо в жестяную кружку, стоящую на подоконнике.
