Он медленно встал, стряхнул пепел с папиросы в ладонь.
— Ладно, я пойду. А ты… постарайся поспать. Утром пригодится свежая голова, поверь.
Он уже дошёл до двери, взялся за ручку, но на секунду замер, оглянулся через плечо:
— Только, Федя… если вдруг найдёшь что-то — никому не показывай. Ни Екатерине, ни — особенно — Гринько.
— Почему? — спросил Феликс, в голосе было что-то почти детское, доверчивое.
— Потому что слишком любопытные доктора у нас долго не живут.
Борис усмехнулся, будто в шутку, но глаза оставались тяжёлыми и серьёзными.
Дверь закрылась за ним глухо, почти неслышно.
Феликс остался сидеть в полутьме, ощущая, как комната стала чуть больше, как будто тени расширились, а лампа по-прежнему коптила, разбрасывая по потолку дрожащие круги света. Из-под пола тянуло холодом, как будто внизу под домом кто-то вздохнул.
«Под лестницей… коробка», — пронеслось у него в голове.
Он взглянул на половицы у окна, где, отражая блеклый свет, лежал забытый медальон.
«Если всё связано…».
Он не договорил мысленно. Просто медленно взял спичку, затушил лампу и остался в темноте, прислушиваясь, как внизу, под домом, будто бы что-то глухо щёлкнуло.
Глава 31
Стоматологическое отделение встречало запахом карболки, с примесью ржавого железа и той особой больничной духоты, которая въедается в стены, в полы, даже в стекло окон. Воздух здесь был вязким, тяжёлым, будто им дышали слишком многие, оставляя после себя не только углекислоту, но и тревогу, и следы чужих страданий. На стекле — наледь, мутная, с жёлтыми пузырями воздуха внутри, словно сама зима сюда вползла и застыла. Стены облупились, на углах просвечивал прежний, почти стёршийся, бледно-зелёный слой — память о другом времени, когда всё тут, возможно, было новее, да светлее.
Феликс стоял у стола, бережно раскладывая инструменты, будто перед ним был не железный лоток, а шкатулка с драгоценностями. Зеркальце с мутными краями, щипцы, баночка с раствором — густым, серым, похожим на воду из подвала, самодельный шприц, похожий на маленькую бомбу. Белый халат на Феликсе висел так, будто и он устал: прозрачный от стирок, рукава коротковаты, воротник топорщится, застёжки давно не держат. Он дёргал их машинально, как будто надеялся, что от этого станет уверенней.
— Ну, проходите, — сказал Феликс, стараясь не смотреть на свои руки, а глядя на дверь, — садитесь, пожалуйста.
Пётр Николаевич вошёл, словно в холодную воду шагнул — неохотно, плечи сдвинуты, руки в кулаки, лицо хмурое, брови сдвинуты. От него пахло машинным маслом и сыростью, будто он всю ночь провёл где-то в мастерской. Глаза у него были такие, что невольно хотелось оправдываться — не лечить пришёл, а выспрашивать, проверять, не солгут ли.
— Вот сюда, — Феликс показал на кресло, в которое стелился свет из мутного окна. — Ложитесь… то есть садитесь.
Пётр хмыкнул, уголки губ дёрнулись.
— У вас тут, доктор, как на допросе, — сказал он, оглядываясь, — всё железное, холодное.
— Так ведь больница, — пожал плечами Феликс, выдавливая из себя что-то вроде улыбки. — Не чайная.
Вслед за ним в комнату вошла Мария Васильевна — санитарка, в руках у неё ведро, из которого тянулся запах старого хлорки, и тряпка, которой она постукивала по бедру, словно так задавала себе ритм работы.
— Ой, Петька опять с зубом, — махнула она рукой, с улыбкой, в которой было больше участия, чем насмешки. — Я ж тебе говорила, не грызи гайки, а ты всё своё: "я мужик". Мужики, они такие…
— Помолчите, Мария Васильевна, — проворчал Пётр, с трудом разжимая зубы. — Я и без вас знаю, где болит.
— Ага, знаешь… — фыркнула она, прислонившись к стене, — только потом орёшь на весь коридор, как бык на бойне.
Феликс смутился, щеки залились слабым румянцем — ему казалось, что всё внимание теперь обращено к нему, к его неуверенным рукам.
— Давайте посмотрим, — тихо предложил он, делая шаг навстречу, — как давно болит?
— Третий день уже, — выдохнул Пётр, садясь с трудом, будто под ним кресло проваливалось в пол, — щёку раздуло, не сплю, есть не могу.
— Понятно… — отозвался Феликс, надевая перчатки, которые на большом пальце были рваными, латка давно отвалилась. Он работал быстро, будто пальцы сами всё знали: заглянул в рот, осторожно осветил зеркало — у корня уже собирался гной, десна распухла, зуб держался из последних сил.
— Придётся вскрыть, — ровно сказал Феликс, не отводя взгляда. — Иначе хуже будет.
Пётр напрягся, будто пружина внутри него сжалась ещё сильнее.
— Вскрыть? Без укола?
— Укола нет, — спокойно, но виновато сказал Феликс. — Закончился. Но я сделаю быстро, честно.
— Ага, быстро… — буркнул тот, но уже без прежнего задора, — только потом неделя без сна.
— Или месяц с воспалением, — пожал плечами Феликс, чувствуя, как тянет в животе от чужого страха.
Мария прыснула, прикрыла рот ладонью, чтобы не рассмеяться громче.
— Делай, Петь, что доктор велит, — бросила она с укоризной, — он хоть аккуратный. Не то что Клавдия, та как схватит щипцами — потом пол-лица опухает, и три дня только стонешь.
— Я аккуратный, — согласился Феликс, кивая, будто убеждал больше себя, чем других. — Только не двигайтесь, ладно?
Он взял тонкий зонд, аккуратно опустил в раствор, движения были точные, почти механические, выработанные до автоматизма. Смешал жидкость — немного спирта, немного настоя зверобоя, капля уксуса. В двадцать пятом за это бы давно выгнали, но здесь это считалось почти волшебством.
— Что это вы там мешаете? — Пётр подозрительно вытянул шею, следя, как пузырится жидкость в баночке.
— Антисептик, — спокойно ответил Феликс, встряхивая раствор. — Чтобы воспаление не разошлось.
— Пахнет… будто лаком для ботинок, — поморщился Пётр, шмыгнув носом.
— Главное, чтобы помогло, — отозвался Феликс, не поднимая глаз, будто сам себе напоминал: всё здесь ради пользы, не ради запаха.
— Ну, смотрите, доктор, — Пётр сузил глаза, прищурился так, что в уголках кожи собрались грубые морщины. — Если что не так — я жалобу напишу.
Мария Васильевна всплеснула руками, чуть не опрокинув ведро.
— Господи, Петь, да ты бы хоть рот не открывал до процедуры! Доктор у нас человек новый, не привык ещё.
— Да ладно, — махнул он, тяжело выдохнув. — Проверить не вредно. Сейчас кругом шептунов хватает.
Феликс поднял взгляд. В глазах у него — усталость и осторожность.
— Каких шептунов?
— Да таких… — Пётр наклонился ближе, понизил голос до шёпота, будто боялся, что и стены могут донести. — Что болтают про западные методы, про всякие тайные общества. Всё новую медицину ищут, а потом исчезают. Знаем мы таких.
— Ну, я не из них, — сухо отозвался Феликс, чувствуя, как в груди всё сжимается.
— Посмотрим, — хмыкнул Пётр, но спорить не стал, только открыл рот, выжидая.
Феликс работал быстро, руки его двигались точно, без лишней суеты. Лёгким движением он раскрыл полость, поддевал зондом, дренировал очаг воспаления. Гной вышел с лёгким хлопком, острый запах резанул в нос. Пётр зашипел, будто раненный зверь, вцепился пальцами в подлокотники кресла, побелели костяшки.
— Потерпите, — тихо сказал Феликс, сам с трудом сдерживая дрожь в пальцах, — осталось совсем немного.
— У-у-у… мать твою… — прохрипел Пётр, вытирая слёзы, проступившие от боли.
— Не ругайтесь, — Мария уже стояла в дверях, укоризненно покачивая головой. — Тут люди лечатся, не на заводе.
— Мария Васильевна, — попросил Феликс, не отрываясь от работы, — принесите, пожалуйста, чистую вату.
— Сейчас, сейчас, — кивнула она и вышла, причмокивая губами, как будто у неё тоже заныл зуб.
Феликс закончил чистку, аккуратно промыл полость раствором. На миг его взгляд скользнул по руке Петра — тот опустил ладонь, натягивая рукав. И вдруг под серым сукном мелькнул тонкий шрам, выведенный в форме спирали. Узнаваемый знак, тот самый, что преследовал Феликса в последних днях, в лицах и тенях.
