Он застыл, зонд в руке замер, сердце коротко споткнулось.
«Опять этот символ…».
Пётр сразу поймал его взгляд, среагировал мгновенно, по-звериному резко.
— Что уставился?
— Ничего, — быстро отозвался Феликс, выпрямляясь, пряча руки за спину. — Просто… интересная татуировка.
— Это не татуировка, — рявкнул Пётр и резко натянул рукав. — Рабочая травма.
— Бывает, — мягко согласился Феликс, стараясь вернуть голосу обычный тон. — У меня самого… вот, шрам от скальпеля.
— Ага. От скальпеля, — Пётр глухо усмехнулся, но в глазах зажглось что-то настороженное. — Только вы, доктор, всё как-то не так делаете. Не как у нас принято.
— Главное — результат, — спокойно сказал Феликс, с трудом удерживая улыбку.
— Ну-ну. Только потом, если что, я Клавдии расскажу. Пусть проверит, кто вы такой на самом деле.
В груди у Феликса будто бы на секунду опустилась ледяная глыба — резкая, тяжёлая, беззвучная.
— Проверяйте, — тихо ответил Феликс, глядя на свои дрожащие пальцы. — Я ничего не скрываю.
В это время Мария вернулась, в руке у неё — баночка с ватой. Она быстро поставила её на стол, посмотрела на Петра, и, когда тот отвернулся, наклонилась к Феликсу, шепнула чуть слышно, с тревогой в голосе:
— С ним осторожней. Он из этих… активных. Всё замечает, всё слышит.
— Понял, — коротко бросил Феликс, не глядя ей в глаза, чувствуя, как между лопатками холодеет.
Пётр уже поднялся с кресла, поправил куртку, размял плечи. Глаза его снова стали жёсткими, почти пустыми.
— Доктор, — сказал он, голос его прозвучал как предупреждение, — если всё пройдёт, спасибо скажу. А если нет — узнаете, как у нас с халтурщиками поступают.
— Понимаю, — тихо произнёс Феликс, — рот содой полощите, через день — на осмотр.
— Если жив буду, — буркнул Пётр, не глядя, и вышел, хлопнув дверью так, что в стекле задрожали трещинки.
Мария выдохнула шумно, будто только что выплыла из-под воды.
— Ну и тип, — покачала она головой, отжимая тряпку. — С такими лучше дел не иметь. Всё им не так, всё они подозревают.
— Да уж, — пробормотал Феликс, убирая инструменты обратно, на ходу протирая их.
— А вы, Федя, молодец, — вдруг сказала Мария, и в её голосе зазвучала тихая, почти материнская гордость. — Быстро, чисто, почти без крови. Клавдия так не умеет.
— Я просто… немного иначе делаю, — попытался объяснить Феликс, но голос его звучал неуверенно, почти чуждо.
— Вот и зря, — Мария взглянула на него внимательно, пристально, будто искала что-то за словами. — У нас тут за "иначе" можно без работы остаться.
Феликс молчал, вытирал инструменты, как будто мог стереть этим движением весь страх, всю эту тягучую, затаённую тревогу. Мария ушла, запах дешёвого мыла и влажных тряпок остался после неё в воздухе, как напоминание о реальности.
Он опустился на стул, смотрел на свои ладони, — они чуть подрагивали, от напряжения или холода, уже не разобрать.
«Тот же знак, — мысленно проговорил он, и внутренний голос звучал глухо, отдалённо. — Как на медальоне. Как у той женщины…»
Из коридора донёсся тяжёлый шаг — звук гулко отдавался под рёбрами. Кто-то остановился у самой двери, тень легла на порог.
— Товарищ Серебряков? — голос Гринько, надзирателя, прозвучал с ленцой, но внутри было что-то цепкое, жёсткое. — Свободны будете?
Феликс поднял голову, взгляд его зацепился за чёрную фигуру в дверях.
— Да… конечно, — отозвался он, чувствуя, как внутри туго сжимается что-то, похожее на пружину.
— Зайдёте ко мне после обеда. Есть разговор.
Шаги удалились, затихли где-то у лестницы.
В отделении снова наступила тишина, только где-то под окном лениво капала вода, а старая бормашина в углу потрескивала, будто живая, нашёптывая свои истории сквозняку.
Глава 32
Холл больницы жил своим особым гулом — в этом гуле сплелись десятки голосов, споры, кашель, шёпот, сдавленные всхлипы, смешавшись в одну волну, как будто сама больница дышала и выдыхала усталое дыхание через рот каждого, кто здесь ждал. Люди толпились у стен, сидели на скрипучих лавках, стояли в очереди к регистратуре, разглядывали стены или просто смотрели себе под ноги, будто в щелях между досками можно было найти что-то важнее диагноза. В воздухе плавал запах йода, мокрых рукавов, обувной грязи и этой вечной, въедливой больничной тревоги, которую ничем не перебить.
Феликс шёл быстро, почти скользя, стараясь не встречаться взглядами ни с кем. В руке у него была тонкая папка с записями — она казалась тяжелее любого чемодана, будто внутри не бумага, а слитки свинца, или что-то ещё — ценное, но опасное. Пальцы побелели от напряжения, в ушах стучало, в горле стоял комок, не от страха даже, а от глухой, липкой усталости.
У стены, возле видавшего виды ведра и покосившейся швабры, стояла Мария Васильевна. Пока терла пол, болтала с санитаром Васей. Она всегда разговаривала громче, чем нужно, будто боялась, что её не услышат ни стены, ни потолок.
— Я тебе говорю, Вась, — почти кричала она шёпотом, — он его вылечил за пятнадцать минут! Без укола, без бормашины почти! — И рукой в воздухе изображала, как будто ловко ковыряет что-то невидимое. — Петька этот, с завода, знаешь? Утром пришёл — щека как арбуз, вечером уже курит у проходной!
— Да ну! — санитар вытаращил глаза, словно впервые слышал о чудесах. — Без укола?
— Ага! Он, говорят, своим каким-то средством помазал. Из трав, а пахло как спирт, — заговорщицки добавила она, стряхивая каплю с тряпки.
— Вот это да, — присвистнул Вася, глядя на неё так, будто ждал продолжения. — Может, он из тех, что в лабораториях работал? Химик?
Мария хихикнула, прикрывая рот ладонью.
— Говорят, он у немцев учился.
— У кого?
— У немцев, — важно повторила она, будто сама теперь стала чуть загадочней. — Клавдия Петровна от главврача слышала: мол, слишком ловко всё у него выходит. А те, кто ловко — обычно из-за границы.
Феликс остановился у двери, делая вид, будто ищет что-то в папке, а не подслушивает. Но слова разносились далеко, больничный холл любил собирать чужие слухи и не отпускал их.
«Чёрт… уже дошло», — подумал он, чувствуя, как неприятное волнение прокатывается по коже.
Он сделал вид, что медлит, поправил папку, потом чуть тише, чем обычно, позвал:
— Мария Васильевна, можно вас на минутку?
Она вздрогнула, будто поймали за чем-то, и сразу обернулась, улыбка — слишком быстрая, слишком фальшивая:
— Ой, доктор! А я вас и не заметила! — Смотрела внимательно, словно искала в его лице подвох. — А вы чего?
— Просто хотел напомнить, чтобы не трогали антисептик на столе, — тихо сказал Феликс, отчётливо выговаривая слова. — Он нестабилен, может испортиться.
— А, этот, что пахнет, как самогон? — Она махнула рукой. — Нет-нет, я туда не лезу. Только вот Васе рассказывала, какие вы чудеса творите.
— Не стоит, — чуть тише повторил Феликс. — Я просто делаю свою работу.
— Ну и делайте, — вмешался Вася, ухмыляясь так, будто знал про всех всё. — А то теперь по всему корпусу шепчутся. Говорят, у нас новый «немецкий профессор».
Мария прыснула, затаив улыбку, а у Феликса на душе стало ещё тяжелее, как будто к папке добавили камень.
— Да ладно, не профессор, а просто Федя! — Мария отмахнулась, как будто могла этой фразой разогнать все слухи.
— Просто Федя не вытаскивает гной, как апельсин из скорлупы, — усмехнулся санитар Вася, глядя на Феликса с каким-то наивным уважением и подозрением одновременно.
Феликс вдруг почувствовал, как кровь приливает к лицу, словно его уличили в чём-то чужом, неестественном.
— Пожалуйста, — сказал он, сдерживая раздражение, стараясь, чтобы голос не дрогнул, — не повторяйте эти… слова. Мне неприятно.
— Ладно-ладно, — Мария сразу смягчилась, взгляд её стал тёплее, усталее. — Я ж не со зла. Люди просто удивляются. У нас тут от зуба пол-больницы мается, а вы — раз и готово. Вот и шепчутся…
