Он кивнул, делая вид, что всё это его не задевает, хотя внутри всё будто сжималось — и досада, и усталость, и какой-то стыд за себя и за всех.
— Понимаю.
В этот момент дверь холла тяжело распахнулась. Вошёл надзиратель — Гринько, высокий, сутулый, с тяжёлым взглядом, фуражка перекошена, в глазах — пустота, в которой отражался только приказ.
— Что за разговоры? — его голос, негромкий, но твёрдый, разрезал тёплый воздух холла. Он оглядел всех троих, взгляд его задержался на Феликсе чуть дольше, чем на остальных.
Мария сразу выпрямилась, отставила ведро, лицо стало почти официальным.
— Так, ничего, товарищ Гринько. Я тут пол мою, а Васька… ну, помогает мне.
— Помогает, значит? — повторил тот, и в его голосе прозвучала ледяная ирония. — А то слышу, говорят, про иностранцев, про профессоров. Это у нас больница, не базар.
Феликс ощутил, как его самого будто подвесили на крючок, взгляд Гринько впился, не отрываясь.
— Вы у нас, значит, новый врач? Серебряков?
— Да, — ровно сказал Феликс. — Стоматолог.
— Стоматолог, — протянул Гринько, подходя ближе, так что запах махорки смешался с больничной карболкой. — Много у нас стоматологов теперь. А вы где раньше служили?
— В Туле, — отчеканил Феликс, заранее прокручивая легенду. — Городская поликлиника номер три.
— Тула… — надзиратель повторил слово, будто пробовал его на вкус. — А у нас тут говорят, вы с опытом особенным. Немецким, значит?
— Нет, — отрезал Феликс, чувствуя, как сердце бьётся в висках. — Обычный опыт. Советский.
Гринько кивнул, будто ставил галочку где-то в воображаемом журнале.
— Хорошо. Мы проверим.
Он повернулся к Марии:
— И вы, Мария Васильевна, поосторожнее с языком. Сами знаете, как теперь бывает.
— Конечно, — пролепетала Мария, будто её вдруг стало вдвое меньше, и уткнулась в своё ведро.
Гринько ушёл, сапоги его гулко стучали по коридору, оставляя за собой шлейф холода и жёсткой тревоги.
Мария наклонилась ближе к Феликсу, прошептала с виноватой жалостью:
— Ох, доктор… язык мой без костей, сама знаю. Вы не сердитесь. Я ведь… с добром.
— С добром, — повторил он, но голос был глухой, чужой.
Сбоку подошёл молодой санитар, нёс поднос с инструментами, на лице — азарт пересказчика.
— Слыхали, Марья? — начал он, не замечая Феликса, — Опять слухи про того врача, что пропал. Говорят, он тоже всё про зубы знал. И что-то писал…
— Ага, — зашептала Мария, глаза её сузились. — Это тот, что "слишком умный" был, да?
— Точно! Его потом увезли. Говорят — шпион.
Феликс ощутил, как что-то в груди резко сжалось, будто кто-то повернул за спиной ключ в замке.
— Вы о ком сейчас? — спросил он, и сам удивился своему голосу — тонкому, почти детскому.
Они переглянулись, чуть испугались его вопроса.
— А вы что, не знали? — Мария посмотрела с жалостью и опаской. — До вас тут был один, тоже зубной. Потом — вдруг исчез. Ни бумаг, ни тела. Говорят, ночью за ним пришли из управления.
— За что?
— Да кто его знает… — она развела руками. — Может, ни за что. А может, и знал что-то не то. Тут, доктор, лучше не знать, правда.
Феликс почувствовал, как на лбу выступил холодный пот. Внутри всё сжалось — будто чужая история уже расползалась по его собственной жизни.
«Значит, был кто-то до меня и тоже пропал. И тот знак у Петра, всё это одно и то же…».
Он машинально глянул в окно. За мутным стеклом хлопья снега падали и крутились, отражение искажалось, как будто за ним кто-то наблюдал.
Сзади прозвучал голос, глухой, приказной:
— Серебряков!
Феликс резко обернулся.
— Да?
— После обеда зайдёте ко мне. Надо кое-что сверить.
— Конечно, — проговорил он, и снова услышал этот тяжёлый, глухой шаг, запах махорки, холодок сквозняка.
Мария смотрела ему вслед, потерянно, шепча больше себе, чем кому-то.
— Странно всё… Один знал слишком много, другой лечит, будто из будущего приехал…
Она рассмеялась, неловко, натужно, и тут же замолчала.
Феликс взял папку, шагнул в коридор. Свет здесь мигал, вспышки короткие, резкие, и с каждой вспышкой на стенах будто проступали длинные тени — вытянутые, с чёрными пустотами вместо лиц.
Глава 33
Над креслом гудела лампа, рассыпая жёлто-белый свет, который то дрожал, то собирался в одно пятно, заставляя кожу пациентов казаться восковой, не совсем живой, будто их только что вынули из форм — и так оставили здесь, ждать своей участи. В воздухе стоял тяжёлый, прелый запах: карболка, железо, и ещё крепче — дешёвый табак. Кто-то из санитаров курил, не открывая окна, и теперь здесь будто смешались прошлое, тревога и усталость.
Феликс стоял у стола, перебирав инструменты — щипцы, корнцанг, зажим с изношенной деревянной ручкой, на которой проступал тёмный узор. Весь этот набор казался не просто старым, а как будто носил на себе следы чужих жизней. Пальцы Феликса дрожали едва заметно — не от страха, а от ощущения, что за ним наблюдают пристальнее, чем обычно. Клавдия Иванова мелькнула в дверях, тонкая тень скользнула по полу, но не ушла — просто застыла, опершись о косяк. Лицо её неподвижное, вырезанное будто из дерева, только глаза — острые, тяжёлые, как два гвоздя, вбитых глубоко и навсегда.
— Садитесь… — негромко сказал Феликс, осторожно взглянув на Петра Николаевича, который, сжимая в кулаке вязаную шапку, тяжело опускался в кресло, морщась, будто собирался не лечиться, а идти на допрос. — Вот сюда, голову чуть назад.
— Вы, это… аккуратней, ладно? — проговорил Пётр сквозь зубы, голос его был глухим, упрямым. — Я уже к одному ходил, чуть челюсть не свернул.
— Попробуем обойтись без подвигов, — попытался улыбнуться Феликс, но вышло только краем губ, — сейчас свет поправлю…
Он чувствовал, как взгляд Клавдии упирается между лопатками, прожигает насквозь, как будто ищет что-то, о чём сам ещё не знает. Мария Васильевна шумела у раковины, тряпкой стирая остатки воды, но всё время посматривала через плечо.
— Что у вас там, Пётр Николаевич, — абсцесс? — спросил Феликс, надевая перчатки, которые сразу стали влажными от ладоней.
— Да он, чёрт бы его взял, — ворчал Пётр, — три дня уже, как нарывает. Губу раздуло, как у карася. Есть не могу, а мне на смену через час. По-быстрому бы, доктор, ладно?
Феликс кивнул, отодвинул лоток поближе, взял корнцанг — инструмент старый, ручка отполирована временем. На ней вырезан странный узор, спираль — будто по дереву водили ножом наугад, торопливо. Он на секунду задержал палец, ощутил шероховатость, и вдруг показалось: узор словно пошевелился, потёк внутрь, уводя за собой мысли. На миг укол паники — неужели опять этот символ?
«Чушь. Просто освещение», — отогнал он мысль, но ощущение осталось, занозой.
— Чего вы там, доктор, застопорились? — прищурился Пётр, — Страшно, что ли?
— Не страшно, — мягко сказал Феликс, обернувшись, — просто думаю, как сделать помягче. У нас с анестетиками туго.
— Ага, — буркнул Пётр, — про уколы мне уже сказали. Давайте уж, только не по живому сильно…
Мария Васильевна, у которой ладони всегда пахли мылом, повернулась, вытирая руки о фартук:
— Петя, ты терпи, Феликс Исаевич аккуратный, он умеет.
— А чего он Исаевич? — вдруг насторожился Пётр, уставившись на врача. — Вы… откуда будете, товарищ доктор?
— Из Москвы, — быстро бросил Феликс, чувствуя, как под перчаткой вспотели ладони. — Недавно перевели.
— Из Москвы? — повторил Пётр недоверчиво, глаза его сузились. — А чего в нашу дыру-то?
— Сокращение было, — коротко сказал Феликс, не встречаясь взглядом, — да и воздух тут… лучше.
— Воздух… ага, — пробурчал Пётр, криво усмехнувшись. — Ну ладно. Давайте.
Феликс осторожно поднёс инструмент к воспалённой десне, стараясь не смотреть на руку Клавдии, стиснутую в кулак у косяка. Прижал, чуть надавил — Пётр дёрнулся, сдавленно зашипел, но не отстранился, терпел, зажмурив глаза.
