— Можно?
— Что?
— Посижу, — пояснил Борис, чуть улыбнувшись.
— Конечно, — кивнул Феликс, сдвигаясь, освобождая место.
Борис опустился на край кровати, пружина под ним жалобно протянула свой скрип, и лампа качнулась, бросая по стенам новые неровные тени.
— Ты, Федя, как-то смурной стал, — сказал Борис, пристально всматриваясь в лицо Феликса, словно пытался разглядеть, что там за тенью скрыто. — Всё думаешь, всё щуришься, будто сквозь туман что-то ищешь. Нехорошо это. Тут такие мысли долго не живут — вытесняются другими, попроще, полегче.
Феликс вздохнул, чуть опустив голову, чувствуя, как к горлу подступает усталость, с которой не поспоришь.
— Просто устал, — глухо выдохнул он, словно объяснялся не столько Борису, сколько самому себе.
— Устал он… — хмыкнул Борис, вытянув губы в усмешке, и папироса затлела ярче. — От чего? От чаёвничанья с дамочками или от возни с бумажками в больнице?
Феликс не ответил, пальцы его легли на колени, сжались в кулак, потом вновь разжались — никуда не денешься от этого взгляда, внимательного, чуть насмешливого, но без злости.
— Ладно, не дуйся, — голос Бориса стал мягче, в нём прозвучало что-то почти родственное, доброе. — Я ж с добром. Просто видно, что ты не свой в последнее время. Как будто в другую сторону глядишь, не туда, куда все.
Феликс поднял глаза, и в этот миг лицо его осветилось чем-то зыбким, ускользающим, будто там внутри — своя буря, своё море.
— В какую — другую?
— Не знаю, — пожал плечами Борис, стряхивая пепел. — Но точно не в ту, куда обычно смотрят. Не в общую линию, так сказать.
Молчание простёрлось между ними, густое, пропитанное запахом керосина и табачного дыма. Лампа на столе шипела, как будто что-то ворчала про себя, Борис медленно потянулся, задел рукавом край стола и подкрутил фитиль. Свет стал резче, словно обнажил все трещины на стенах и вытащил из углов застывшие тени.
— У тебя тут, — заметил он, кивнув подбородком в сторону угла, где стоял аккуратный стопкой пустой чемодан и сложенные книги, — как в каптерке. Всё аккуратно, до сантиметра, только дышать нечем.
— Зато тепло, — попытался пошутить Феликс, но голос прозвучал глухо, без особой уверенности.
— От страха тепло, — тихо усмехнулся Борис. — Ладно, не сердись. Я ведь, собственно, по делу пришёл. Завтра мой знакомый в управе дежурит. Можем попробовать с твоими бумагами что-нибудь порешать. Чтобы твоя легенда... как ты там теперь — Серебряков, да?
— Да, — выдохнул Феликс, чувствуя, как невидимая пружина внутри скручивается ещё туже.
— Вот, — Борис одобрительно кивнул, — чтобы выглядело приличней, по-настоящему. А то твоя справка — ну, ты не обижайся — странная. Бумага не та, да и шрифт, между нами говоря, не нашенский.
Феликс напрягся, взгляд его стал цепким, чуть испуганным, будто он услышал что-то, чего очень не хотел услышать.
— В смысле — не местный? — голос Феликса дрогнул, будто бы он попытался ухватиться за что-то привычное, но рука соскользнула по мокрому перилу.
— Да не кипятись, — Борис поднял ладонь, его голос стал мягче, как будто он усмехнулся про себя. — Я же не в укор. Просто глаз у меня такой — привычный. Но ведь и другие, знаешь ли, могут заметить.
— Вы думаете… — Феликс сжал спичку, будто хотел разломать её пополам, — кто-то станет проверять?
— Думаю, проверят, — невозмутимо сказал Борис, с какой-то странной уверенностью. — У нас теперь всё проверяют. Особенно таких, кто недавно объявился. Пронюхают обязательно, тут нюх у всех острый.
Он докурил молча, потушил папиросу в ржавой крышке от банки, на секунду задумался, смотря на выцветшую этикетку, и, словно между делом, бросил:
— Ещё одно, — голос его чуть дрогнул, — Екатерина твоя… с ней осторожней.
— Почему — «моя»? — Феликс нахмурился, почувствовав, как в груди шевельнулось что-то недовольное.
— Да ладно тебе, — хмыкнул Борис. — Все видят, как она на тебя смотрит. И как ты на неё. Тут не скроешь. Только вот, — он щурился, будто прицеливался, — вокруг неё люди крутятся… не из наших. Не те, что на виду.
— В каком смысле? — спросил Феликс осторожно, ощущая, как холодок прокрадывается по позвоночнику.
— В том, что потом можешь пожалеть, — тихо проговорил Борис, почти не глядя в глаза. — Может, и хорошая женщина, но хвост у неё длинный. И подруга её — та вообще не простая. Не связывайся, Федя.
Феликс нахмурился ещё больше, морщинка легла на переносицу.
— Вы хотите сказать, они…
— Я ничего не хочу сказать, — резко оборвал Борис, взглянув с такой усталостью, будто сам устал бояться. — Просто не лезь. В эти дела лучше не соваться, особенно тебе. У тебя и без того лёд под ногами тонкий, почти прозрачный.
Феликс невольно сжал пальцы так, что побелели костяшки.
— Я и не лезу, — упрямо сказал он, будто оправдывался не только перед Борисом, но и перед самим собой.
— Ну и хорошо, — просто кивнул тот.
Он встал, прошёлся по комнате, чуть шаркая подошвами. Заглянул в окно. За мутным стеклом висела сизая ночь, с хлопьями снега, редкими пятнами фонарей, размытых инеем. Свет был блеклый, жёлтый, чужой.
— Тихо у вас, — бросил Борис, не оборачиваясь. — Даже слишком.
— Дом старый, — откликнулся Феликс, глядя на перекошенную раму. — Все спят.
— Ага, — Борис чуть улыбнулся, уголок губ дрогнул. — Вот только в таких домах, где все спят, всегда кто-то один не спит. И слушает.
Феликс опустил взгляд, не сразу ответил.
— Мне уже кажется, что за мной следят, — выдохнул он почти беззвучно.
Борис медленно повернулся.
— Не кажется, — отозвался он серьёзно, и глаза у него стали чёрными, как мокрый асфальт. — В больнице надзиратель есть, Гринько. Ты его видел?
— Да, — коротко ответил Феликс, вспомнив круглое лицо и тяжёлый взгляд.
— Вот он — стукач, — тихо сказал Борис. — Слушает, записывает. За новенькими особо следит. Особенно если человек с головой, а ты — уж прости — слишком умный.
Феликс ответил почти шёпотом:
— Я просто стараюсь быть полезным.
— Вот и будь, — сказал Борис, — только без самодеятельности. А то «полезных» потом долго ищут.
Феликс улыбнулся, но улыбка вышла кривой, невесёлой.
— Вы пугаете меня, Борис.
— Я спасаю тебе жизнь, — отрезал тот, усаживаясь обратно. Пружина кровати затрещала, как сухая ветка. — Был тут один врач. Я тебе рассказывал. Тихий, аккуратный, смотрел на всех с таким же вопросом в глазах. А потом пропал.
— Пропал? — переспросил Феликс, и в комнате стало вдруг холоднее.
— Ага, — Борис потёр ладони. — А Гринько его бумаги потом листал, будто что-то искал. Потом сказал, что врач уехал по распределению. Только вот никто его с тех пор не видел.
— Что он… делал?
— Да кто ж знает, — пожал плечами Борис. — Только говорят, нашёл в больнице что-то странное. Какую-то железку.
По спине Феликса скользнуло ледяное чувство.
— Железку?
— Ага. Вроде как часть прибора или протеза, не разберёшь. Только потом его и не стало.
Феликс молчал. В голове крутились тёмные мысли, словно мокрый песок под ногами.
— Ладно, — вдруг сказал Борис, встряхнувшись. — Хватит тебе страшилок.
Он вытащил из кармана ещё одну папиросу, ловко чиркнул спичкой. В комнате потянуло горечью табака.
— Был тут, кстати, жилец до тебя. Старик, с бородкой. Всё про сны свои рассказывал. Будто видел машины — не железные, а из света. И говорил, что в подвале коробку оставил. Никто не открывал.
— Почему? — спросил Феликс, едва слышно.
— Потому что все боятся, — с усмешкой ответил Борис. — Мол, кто откроет, тот исчезнет. Суеверия, а всё равно никто не тронул. Вот она и стоит там до сих пор.
— И коробка там?
Борис пожал плечами, бросая взгляд в тёмный угол.
— Может быть. Под лестницей, где плесень на стенах.
Феликс пробормотал, едва двигая губами:
— Интересно.
— Осторожней с интересом, Серебряков, — мягко, почти устало сказал Борис. — У нас за интерес тоже спрашивают.
