В этом холодном, нервном полумраке два человека стояли у самой стены, в стороне от света, будто сами были тенью — и говорили вполголоса, чтобы их никто не подслушал, даже эти стены, напитанные слухами и упрёками.
— Долго тебя искать пришлось, — прошептал Борис, прижимаясь плечом к промёрзшей стене, из которой веяло ледяным ветром. — Ты где пропадал? Словно в землю ушёл, ей-богу.
— Работы много, — коротко ответил Феликс, голос его был глухим, будто запылённым, хрипловатым от усталости. — После всего этого… после сегодняшнего… просто не хотелось попадаться никому на глаза.
Борис усмехнулся, но в этом звуке не было ни тени веселья, только усталое понимание:
— Да уж, не зря прятался. Слышал, как твою Марию отчитали? Говорят, главный разошёлся не на шутку. А теперь считай — полбольницы шепчется, кто ты, откуда, зачем…
Феликс опустил взгляд на грязный пол, где таяли остатки снега, разводы от сапог, мутные следы — в этом тоже была своя тревога: всё исчезает, кроме шепота.
— Я знаю. Всё из-за меня, — тихо произнёс он, — она просто…
— Хватит, — перебил Борис, сухо, но не злобно, — не начинай. Ей хуже будет, если узнают, что ты за неё переживаешь. Жалость тут только хуже делает. Тут это — не прощают.
Он обернулся через плечо, проверяя, не подслушивает ли кто в темноте, за углом.
— Я не за этим пришёл, — Борис вновь понизил голос, наклонился ближе. — Помнишь… мы говорили о документах?
Феликс кивнул. Сердце на миг стало туже, будто что-то внутри его сдавило.
— Да, — прошептал он. — Что там?
— Мой человек передал, что всё оказалось сложнее, чем думали, — Борис говорил почти одними губами. — Надо будет добавить. — Он сделал паузу, взгляд стал совсем острым, — Он рискует не меньше твоего, понял?
— Сколько?
— Двести.
Феликс вздрогнул, поднял голову, глаза сразу стали пустыми от усталости и неожиданности.
— Двести? Да у меня… я ж едва сто двадцать получаю, и то не всегда вовремя.
— Вот и думай, — резко бросил Борис, будто рубил вердикт. — Без этого не получится.
Замолчали. Где-то в глубине коридора хлопнула дверь, звук разнёсся по пустому зданию, как выстрел, от которого захотелось вжаться в стену.
Феликс сглотнул, ощущая, как внутри становится пусто и холодно, будто в этот вечер в нём тоже выключили свет.
— Я попробую… может, где-то займусь, — проговорил Феликс, почти не слыша себя, слова шли вхолостую, будто отдавались эхом в пустом ящике.
Борис покачал головой, в этом движении было и раздражение, и забота, и, может быть, страх:
— Осторожнее. Сейчас все счета под лупой. Любая копейка, любой чужой рубль — как сигнал. Лучше подожди пару недель, я ещё поговорю. Торопиться нельзя.
— А если не успеем? — спросил Феликс так тихо, что сам не сразу понял, что сказал.
Борис задержал на нём взгляд. В глазах была пустота, в которой плескалась тёмная вода.
— Тогда плохо, — коротко отрезал он. — Очень плохо.
Пауза тянулась, как будто они оба ждали, что кто-то из-за угла скажет за них последнее слово. Потом Борис наклонился чуть ближе, голос его стал почти неслышным:
— И ещё, слушай… держись подальше от Екатерины Львовны.
Феликс нахмурился, непроизвольно.
— Почему?
— Потому что с ней дружить — всё равно что сдать себя лично, — шёпот Бориса был чётким, каждое слово звенело, как медная монета о кафель. — Её люди… вся эта «техническая интеллигенция», как они себя называют… Вечерами собираются, обсуждают “будущее науки”. Один уже пропал. Остальные на очереди, понимаешь?
— Она… не похожа на врага, — попытался возразить Феликс, но голос его звучал слабо, неубедительно.
— А кто похож? — Борис глухо отрезал. — В тридцать восьмом никто не похож. Сегодня смеётся, завтра исчез. Я тебе сказал — держись подальше. От неё сейчас шарахаются, как от чумы.
Феликс хотел что-то сказать — оправдаться, спросить, уцепиться хоть за что-то живое, человеческое, — но тут заметил у выхода фигуру: мужчина в тёмном пальто, неподвижный, неестественно прямой, будто манекен из витрины. Лица не видно — только затылок, скошенные плечи. Он вроде бы рассматривал стенд с объявлениями, но слишком долго, слишком выжидательно.
Сердце сжалось, ладони вспотели. Феликс сжал кулаки, заставил себя не оглядываться.
— Не смотри резко, — почти не шевеля губами, прошептал он. — У выхода… видишь его?
Борис едва заметно повернул голову, взгляд — короткий, внимательный. Черты лица сразу окаменели.
— Вижу.
— Он… тот самый?
— Не знаю, — Борис выдохнул едва слышно. — Сейчас это не имеет значения. Любой может оказаться им.
У Феликса будто затрещали стёкла внутри головы: каждое слово становилось не просто страхом, а частью нового, холодного мира. В висках глухо застучало.
«Любой может оказаться им…» — повторилось в сознании, и от этих слов стало вдруг очень одиноко.
Борис выпрямился, поднял воротник — и теперь лицо его было совсем чужое, настороженное, будто он сам уже стал частью теней:
— Ладно, не показывай виду. Сейчас разойдёмся. Ты — через коридор, я — по лестнице. Встретимся у морга. Завтра вечером.
— У морга?
— Там никто не ходит, — твёрдо сказал Борис. — И не вздумай никому ни слова. Даже Марии. Особенно ей. Понял?
Феликс кивнул — коротко, будто подписал себе приговор.
— Понял.
— Вот и хорошо, — Борис на миг почти улыбнулся, но в глазах ничего не изменилось. — Держись, Феликс. Тут главное — не верить в совпадения.
Он шагнул вдоль стены, растворился в полумраке, оставив после себя лёгкий запах табака и остывающей тревоги.
Феликс остался один, делая вид, будто ищет что-то в кармане халата. Фигура у выхода по-прежнему не двигалась — всё такое же ощущение, что её поставили здесь на пост, как чёрную фигуру из шахмат, которой не положено жить, только смотреть.
Лампа под потолком мигнула, и на секунду ему показалось, что этот человек глядит прямо на него — даже сквозь стены, сквозь одежду, сквозь мысли.
Он прошёл мимо, не ускоряя шаг, но внутри всё сжалось, стало узким, тугим, тяжёлым, как петля. В стекле у выхода мелькнуло отражение: бледное, чужое, с пустыми глазами, будто уже не его.
«Если он — от них, значит, всё кончено. Если нет — всё равно вопрос времени».
Вышел в холодный вечер: снег скрипел, как будто кто-то стирал за ним следы. Позади хлопнула дверь — звук гулко отозвался в груди, но Феликс не обернулся.
Глава 38
Снег валил тяжёлый, вязкий, будто не осыпался на землю, а зависал в воздухе, как вата или клочья пепла. Под ногами хрустела свежая корка, шаги отзывались тугим, глухим эхом — только его собственный ритм, только свой дыхательный шум. Феликс вышел из больницы, осторожно прикрыв тяжёлую дверь, и на мгновение задержался под навесом: здесь пахло мокрым деревом и ветром, фонарь наверху лениво моргал, отражаясь в старой, перекошенной вывеске. Свет был тусклый, почти жёлтый, и всё вокруг — и фасад, и редкие сугробы — казалось, изношено временем, вытерто, как ладонь рабочего.
Он вдохнул глубоко, стараясь выровнять дыхание, чтобы распрямить мысли. Острый, угольный запах вечера резал лёгкие. «Пять минут. Просто дорога домой. Ни встреч, ни разговоров», — повторял он про себя, подтягивая воротник пальто к щекам, пряча уши.
Улица была пуста: несколько спешащих фигур — рабочий, женщина в платке, какой-то студент с портфелем — прошли по своим делам, их следы тут же укрывал свежий снег. Между фонарями темнота сгущалась так, что в ней можно было раствориться, исчезнуть, стать чем-то неразличимым, как тень от дерева. Ветки заиндевелых тополей, тёмные, искривлённые, напоминали вымершие нервы или пальцы скелета, тянущиеся к свету, но не дотягивающиеся.
Феликс шёл быстро, но старался не скользить — каждое движение было выверено, осторожно-автоматично. Снег хрустел — раз, раз, раз, — и в какой-то момент этот ритм стал единственным, что подтверждало: он здесь, он жив, он двигается.
