Он закрыл глаза. «Если попробую — убью его. Если откажу — убью её».
— Мария Васильевна… — сказал он после долгой паузы. — Я не смогу. Не потому, что не хочу. Просто… здесь нет нужных инструментов. Нет… — он запнулся. — Нет условий.
Она стояла молча. Потом кивнула, будто ожидала этот ответ.
— Понимаю, — тихо сказала она. — Просто… надо было спросить. Хоть попытаться.
Он потянулся к фотографии, но замер, когда её рука, дрожащая, коснулась его пальцев.
— Вы… вы хотя бы посмотрите? — прошептала она. — Может, подскажете, что делать. Хоть совет.
Он не ответил. Просто смотрел на эту фотографию, чувствуя, как что-то ломается внутри — тонко, почти без звука, как стекло под снегом.
— Вы — чудесный доктор, — сказала Мария, глядя на него так, будто видела в нём спасение. — Вы ведь не из тех, кто бросает. Я знаю.
Феликс хотел возразить, хотел крикнуть, что он не чудотворец, что всё — случайность, недоразумение, ошибка природы и времени, но язык не повернулся. Он только медленно вернул ей фотографию.
— Простите, Мария Васильевна. Я не могу.
Она взяла снимок, не глядя, и долго стояла, держа его обеими руками. Потом кивнула — один раз, коротко, словно ставила точку.
— Спасибо, доктор. Что хоть выслушали.
Когда она повернулась к двери, Феликс увидел, как её плечи дрожат. Но она не плакала — просто шла тихо, почти бесшумно. Лампа качнулась, когда дверь закрылась, и тень её силуэта ещё несколько секунд висела на стене, как отпечаток.
Он остался один. Сел. Руки лежали на столе, пальцы всё ещё чувствовали тепло её кожи. Ветер за окном шевельнул занавеску, и комната будто вдохнула.
«Я мог бы. Там, в моём времени — да. Но здесь я беспомощен. Мои знания — мёртвый груз. Мой ум — музей».
Он посмотрел на инструменты — старые, тяжёлые, ржавые. В свете лампы они блестели, как кости, выкопанные из земли.
И вдруг его охватила острая, почти физическая боль от мысли, что именно здесь, в этом месте, его знания — не дар, а проклятие. Что каждое спасённое имя становится петлёй, и каждый доверившийся — заложник его лжи.
Он медленно потушил лампу. Последний отсвет скользнул по стеклу, и комната утонула в сером мраке.
Тишина, как дыхание, вернулась. И в ней — только один шёпот мысли:
«Я не чудотворец. Я просто человек не из своего времени».
Глава 40
Феликс сидел на узкой, продавленной кровати, сутулясь, будто пытался стать меньше самого себя. Тусклый свет лампы разливался по столу неровным пятном, коптя стекло и отдавая едва уловимым запахом горелого. Пламя дрожало, как будто вместе с ним содрогался весь старый дом — то ли от сквозняка, то ли от каких-то неразличимых снаружи вздохов. Меж пальцев у Феликса — спичка, сухая и шероховатая, — он крутил её, не решаясь поджечь. В комнате и без того стоял тяжёлый воздух, с примесью сырости, и казалось, если зажечь ещё одну искру, то станет совсем трудно дышать.
Утро наступило не вдруг — оно как будто просочилось сквозь стены, принесло с собой вязкий, липкий свет, от которого не становилось легче. Всё вокруг застыло в сером полусне: время не шло, а стояло, будто что-то заело в его механизме между долгой ночью и необходимостью быть бодрым, живым. За окном, сквозь мутное стекло кабинета, открывался двор — белый и глухой, уставший от снега, будто раздавленный им. Сугробы лежали небрежно, словно кто-то бросил их в спешке; следы на них — неровные, расползшиеся, будто оставлены кем-то, кто давно уже исчез. Клен у самой стены, весь в хрупком инею, напоминал седого старика с бородой из снега, задумавшегося о чём-то очень своём.
Лампа на подоконнике продолжала коптить, её огонёк дрожал, как зверёк, пойманный в западню. Сквозняк пробирался сквозь щель в раме и заставлял пламя вздрагивать, отбрасывая по стенам живые, корявые тени. Там же, на стене, висела выцветшая схема зуба: бумага пожелтела, линии поблекли, лист перекосился, будто устал смотреть на бесконечные человеческие рты и страдания.
Феликс стоял у стола, медленно разводя соду в эмалированной миске. Вода была ледяная, как студёная река весной, мутная, с серебристыми пузырьками, что лениво поднимались к поверхности. Он размешивал раствор ложкой, и с каждым движением запах соды становился всё резче, перемешиваясь с кислым духом эфира, глухой горечью карболки. Всё это было до боли знакомо, превращено в ритуал: движение руки, мерный стук ложки, тихий, чуть слышный плеск. Только внутри Феликса что-то сжималось, как будто в груди был зажат маленький пружинный механизм, натянутый до предела. Такое чувство он помнил — когда-то, перед экзаменом, в школьной раздевалке, среди запаха мела и мокрых плащей.
«Сегодня всё будет спокойно. Просто — по очереди: пациенты, жалобы, боль, раствор, бинты. Без лишних слов. Без этих взглядов, вопросов», — думал он, выкладывая инструменты на чистую, выстиранную тряпку. Каждый инструмент ложился на своё место с точностью военного строя — металл, тряпка, металл.
Дверь кабинета заскрипела на весь дом — так, что наверняка проснулась бы и соседская кошка. В проёме показался Виктор Семёнович: высокий, с плечами, будто их вытянули время и заботы, лет шестидесяти, не меньше. Лицо его было в мелких морщинах, напоминающих тонкую карту неизвестной страны, которую раз за разом сворачивают и разворачивают. В руках он держал старую шапку, и с неё медленно стекала вода, капая на пол — тёмные пятна сразу растекались по половицам, как кляксы.
— Доброе утро, — голос у него был сиплый, будто через сухую кору. — Это к вам, доктор Серебрянский?
— Да, проходите, — Феликс ответил мягко, чуть приглушённо, — С чем пожаловали?
— Да какие уж жалобы… — Виктор Семёнович опустился в кресло, которое застонало под ним старым деревом, — Всё болит, что осталось. А главное — дёсны. Всю ночь не спал, как будто кто-то ножом режет.
Феликс склонился над ним, осторожно осматривая рот. Дёсны были красные, воспалённые, где-то чуть кровили, дыхание пациента было горячим, тяжёлым. Вероятно, пародонтит — слово звучит чуждо, а на деле вот она, простая и упрямая боль.
Он кивнул, молча начал готовить раствор.
— Придётся потерпеть. Раствор не из приятных, но помогает, — бросил он, чуть смягчив голос.
— Терпели мы и не такое, — с кривой усмешкой выдохнул Виктор Семёнович, — Я ведь учителем был. До того, как всё к чёрту реорганизовали. Теперь вот — ни дела, ни зубов. Всё ссыпалось, как кафедра…
Феликс кивнул, избегая встретиться взглядом. С такими, как Виктор Семёнович, всегда было странно — хотелось что-то сказать, поддержать, но каждое слово казалось неуместным, как шаг по минному полю.
— Откройте, пожалуйста, пошире, — мягко попросил он. — Вот так. Не двигайтесь.
Он аккуратно промокнул ватой воспалённое место, ловко поднёс зеркальце, чтобы лучше рассмотреть поражённую десну. Виктор едва заметно поморщился, но терпел, как человек, привыкший к боли и ожиданию.
Феликс, чтобы отвлечься, бросил взгляд в потолок. Там, под жёлтым пятном света, дрожала неуверенная тень — словно по потолку кто-то тихо плыл, осторожно, боясь вспугнуть покой утра. И вдруг, будто слова сами вырвались, Виктор совсем тихо произнёс:
— Tempora mutantur, nos et mutamur in illis...
Феликс, не думая, ответил по памяти, не успев остановить себя:
— ...sed aeterna lex est: omnia mutari, nihil interire.
Тишина.
Как только стихли слова, воздух в кабинете будто сгустился — стал тягучим, тяжелым, почти осязаемым, как свинцовая масса, заполняющая каждую щель между предметами, между Феликсом и Виктором. Лампа закачалась, дрожащий свет на мгновение растёкся по стенам и тут же сжался обратно, затаился в своих собственных тенях. Феликс почувствовал, как по вискам медленно проступает холодная испарина, тянет по спине мерзким ледяным мурашком — пронзительно, как от грубого укола.
Он замер, осознав, что только что произнёс. Понял — слишком поздно, как всегда бывает с тем, что вырывается изнутри помимо воли, по старой памяти, по рефлексу, из другого времени, где эта латинская фраза — не загадка, а обычный ответ на полуулыбку коллеги в библиотеке. А теперь, здесь, в 1938 году, в прокуренном кабинете советского врача, эта фраза звучала чужеродно, опасно правильно, не по-местному гладко. Какой советский врач — пусть даже образованный — выговаривает такие окончания без ошибок, с этим подчёркнуто классическим акцентом?
