Немного стало отпускать. Николай настолько привык к сердечной боли, что не сразу осознал, что меньше думает о Насте. У него было такое чувство, что он начал дышать, пусть не полной грудью, но начал – после нескольких месяцев кислородного голодания. У него даже появился вкус к обустройству квартиры, захотелось сделать все в лучшем виде.
Он пересматривал кучу каталогов, вынес мозг другу Володе, много советовался с сестрой, перелопатил множество интернет-магазинов. Так Николай заказал стулья, убив на их поиски три дня: основание и спинка – из березы, причем спинка изогнутая, в стиле модерн и без обивки, сиденье мягкое и обитое темно-синей тканью, хорошо сочетавшейся с коричневым декором помещения и оранжевым цветом панелей кухонного гарнитура.
Правда, кухонный гарнитур обещали изготовить к концу сентября, но Николай не растерялся: купил с рук небольшой шкаф и хранил в нем новоприобретенную посуду. Дергунов вообще научился приспосабливаться – как человек, лишившийся руки. Как бы ни было прекрасно раньше, жизнь на этом не заканчивается, а значит, нужно жить дальше.
И надо было такому случиться, что однажды, возвращаясь домой, Николай столкнулся с Настей. Это оказалось похожим на удар ножом в едва зажившую рану. Девушка не заметила Николая, но ноги сами против воли понесли его к Насте, и Николай ее окликнул. Она обернулась, и ее лицо осветилось от радости. А после Настя словно что-то вспомнила, сухо кивнула и ушла. В тот вечер Николай изменил принципам и напился.
Утром болело все, родовой бес не переносил алкоголь, а потому Николаю мало не показалось. Ощущение было – что его вывернули наизнанку, избили палками, искололи чертополохом, а затем снова вернули как было. Николай полез искать аптечку, но аптечки не оказалось – до покупки руки не дошли. Он мысленно отругал себя: идиот! Ведь знал, что так будет, но все равно сам себе все испортил.
На работу Николай явился сильно не в духе, прикупив по дороге таблетки от головной боли. Выпил сразу две и открыл рабочую почту.
– Новые бланки отчетов все видели? – осведомился шеф.
Николай невнятно промычал что-то в ответ: сейчас он не в состоянии изучить, что свалилось на многострадальные головы его и коллег.
– Виктор Иванович, – тотчас же откликнулся Денис, – за что нам это? Что это за плановые показатели? Достигнутые?..
Шеф кхекнул:
– Сказал бы я, Дерябко, но не при дамах.
– Плановые показатели занижаем, чтобы достижения казались значительнее, – сообразила шустрая Женечка. – И получаем за это премию!
– Во-о-от. – Шеф поднял указательный палец. – Женечка верно говорит. Но плановые показатели сильно занижать нельзя. Иначе решат, что нас слишком много в отделе, а дел – мало, и сократят.
– Кого? – не понял Денис.
– Тебя! – Шеф откинулся на спинку кресла. – Не дела же.
Денис обиженно засопел:
– Меня нельзя увольнять. В отличие от природных ведьм я существую и пользу приношу.
Николай фыркнул: кот Матроскин нашелся! Пользу он приносит…
– Вот потому и нельзя слишком занижать плановые показатели, – поучительно закруглил обсуждение шеф.
Глава девятнадцатая
Нехорошая квартира
Николай понемногу заканчивал с ремонтом. Прикрутил плинтусы, занялся обстановкой и приобретением полезных мелочей. Квартира наполнялась жизнью, он физически ощущал, как приятно в ней находиться. Наверное, именно так заводятся домовые – добрые духи жилища.
Кому, как не топтарю, знать, насколько это важно – положительная энергетика дома. Куча примеров, когда в результате склок и скандалов жилье становилось пристанищем для энергетических паразитов, что вело к болезням и смертям людей. Потому, как пела известная певица, «важней всего погода в доме».
В четверг на прием пришла пожилая женщина, одетая в черное. Она молча села на краешек стула, стоящий возле входа, и какое-то время молчала. Молчали и топтари, украдкой ее разглядывая. Она долго сидела, погрузившись в мысли, а потом встрепенулась, точно ото сна, и заговорила, уставившись в окно:
– Мне бы выговориться. А то прокручиваю изо дня в день. Мне сказали, что сейчас бы этого не случилось. А я все думаю: почему мы тогда не переехали? Почему? Может, сын остался бы жив.
Дело было давно. Муж Любови Петровны получил от предприятия, на котором работал, двухкомнатную квартиру. После девятиметровой комнаты в общежитии с удобствами в конце коридора – рай. Но Любови Петровне в квартире показалось неуютно. Вроде после работы домой надо – стирка, глажка, уборка, готовка, куча других дел, дети малые, а как подойдет к двери, такая тоска навалится – хоть плачь.
И вот как-то вечером Любовь Петровна уложила детей, а сама на кухне хлопотала. Муж на работе задержался, в общем, тишина и покой. Любовь Петровна начала мыть посуду в мойке, и вдруг ее охватил беспричинный страх. Захотелось спрятаться под стол, а ни рукой, ни ногой не пошевельнуть. И даже не вскрикнуть, женщина онемела, лишь смогла глаза скосить в сторону дверного проема.
Там стоял невысокий мужчина в коричневом плаще с капюшоном: капюшон надвинут на глаза, но видна нижняя часть лица – без бороды, цвет кожи коричневый. И вид у мужчины был недовольный – он явно не ожидал, что его увидят. Видимо, привык, что квартира пустая стоит, пока решали, кому ее отдать. А тут народ появился, мебель поставил, ходит, бродит…
Все это длилось считаные секунды, которые Любови Петровне показались вечностью. Мужчина исчез, и она, конечно же, решила, что все это померещилось. Постепенно чувство жути ушло, а тут и муж с работы вернулся, Любовь Петровна ничего ему не рассказала – все равно не поверит.
Больше мужчина этот не являлся, но жили в квартире неважно: то мыши, то тараканы. Она и так-то раздолбанная после прежних хозяев досталась. А тут еще старший сын по ночам в слезах прибегал, что кошмары снятся. Младшему они тоже снились. С мужем начались ссоры, приборы часто ломались, лампочки гасли. Любовь Петровна все хотела квартиру освятить, да руки никак не доходили – то одно, то другое. Хотя церковь она посещать стала да и комнаты по периметру со свечкой обходила.
А после в этой квартире погиб старший сын, уже взрослым. Только тогда Любовь Петровна пригласила священника, чтобы освятил жилье.
– Полегче стало. – Она все так и глядела в одну точку. – Только сына не вернуть. И ведь чувствовала я, да отмахивалась. – Любовь Петровна тяжело вздохнула. Она поднялась: – Спасибо, что выслушали. А то хоть волком вой.
Николай заглянул в блог Серого волка:
«Мысли опять путаются. Я их вижу, они извиваются, то растут, то уменьшаются. Не знаю, как объяснить. Как текст, набранный разным шрифтом разного размера. При этом он еще и ползет.
Мысли, ау! Одна пробралась за спину и укусила меня. Я должен освободить волка. Тогда станет легче. Я не хочу его отпускать. Конец света – для меня. Я утону в огненной крови, и весь мой мир тоже.
Волк голоден и одинок, он рвется с цепи, грызет оковы. Мысли – помощники для него, каждую ночь они ослабляют звенья цепи, расшатывают их. Нужно дождаться утра, тогда станет легче. Наверное. Не знаю, как я буду зимой. Не хочу пить лекарства, от них я все время хочу спать и хожу как оглушенный. Но придется.
Таблетки глушат. Иногда я жалею, что не такой, как все. Сложно быть иным, я так устал. Если бы найти родственные души… Но я не решаюсь довериться, это как открыть сердце миру и ходить с открытой раной.
Куча опечаток, приходится вычитывать текст по несколько раз. Все равно пропускаю.
Я люблю волка, мне он нравится. В нем есть все то, чего не хватает мне. Он сильный и привлекательный, он не умеет бояться, он – лучшее во мне. Но свобода для волка – смерть для человека».
В выходные Николай съездил к родителям на дачу – на шашлыки; все лучше, чем в квартире одному куковать. Родные уже были в курсе насчет расставания с Настей, наверное, Наташа сказала. Сестра почему-то о многом догадывалась раньше остальных членов семьи, у нее оказался нюх на тайны. Николай был благодарен, что никто не стал развивать тему разрыва, говорить об этом не хотелось.
