Вахмистр (СИ) - Фиттер Марк

Махнув рукой, я подозвал Сашку и указал ему на бойницу по ту сторону дороги. Егорку же притянул к себе, прижал спиной к мешкам с песком и лёгким хлопком по плечу велел пригнуться. Он сразу смекнул, что к чему, и подставил ладони «лодочкой». Опираясь на них, я оттолкнулся и перемахнул через мешки, тут же нырнув в траншею.

Что и требовалось доказать: боец на посту отсутствовал, бойница пустовала. Это была крайняя позиция в линии, за которой траншея уходила кругом. Заглянув за поворот, я приметил небольшой отворот, где у тлеющего костерка прикорнули несколько японцев. Бедолаги едва держались на ногах, вздрагивая от любого шороха и что-то бормоча во сне. Дальше ход сообщения уводил вглубь холма, где, по всему видать, располагался блиндаж с отдыхающим гарнизоном.

Ох и зудело же в руках — хотелось подобраться с кинжалом, вскрыть глотки спящим, а после учинить кровавую расправу в самом блиндаже. Да только понимал: не с руки это, драгоценное время уйдет. Скрепя сердце, я вернулся к бойнице, ухватился за верхний ряд мешков и, подтянувшись, перевалился обратно наружу.

Хитро осклабившись в ответ на недоуменные взгляды своих казачат, я, не таясь, бросился по дороге, лишь слегка пригнувшись. Парни, хоть и опешили сперва, смекнули, что враг нас здесь совсем не ждет, и припустили следом. Мы проскочили вторую линию окопов, что притаилась в двадцати шагах позади первой, и уперлись в деревянный частокол пулеметного гнезда. По сути, мы пронеслись прямо под носом у пулемета, но ствол его в бойницу выставлен не был — мы зашли туда, где нас и в помине не чаяли. Теперь оставалась задача посложнее: не просто здесь оказаться, а выполнить приказ и, что немаловажно, выбраться живыми.

Обогнув стену с правой стороны, мы вышли к небольшому лагерю. На площадке диаметром в полторы сотни шагов замерли шесть орудий неизвестной мне конструкции. Скрытые за деревянным щитом, они ждали своего часа, а рядом с ними зиял вход, похожий на погребной — явно пороховой склад. И вот у входа в этот «погреб» стоял часовой. В отличие от тех, что дремали у костра, этот службу нёс справно: переминался с ноги на ногу, напевал что-то себе под нос, чтобы сон отогнать, а винтовку держал на манер посоха, уперев приклад в землю. На конце ствола у него красовался тот самый диковинный кинжал, что у японцев вместо штыка идёт.

Палатки в лагере выглядели не по-армейски: скорее как гражданские шатры серого цвета, что наводило на мысль об офицерских или артиллерийских квартирах. Из труб тянулся лёгкий дымок, свидетельствовавший о том, что внутри установлены походные печи. На первый взгляд караульных у палаток не было, однако при внимательном наблюдении в тени одной из них обнаружился силуэт. Фигура прислонилась к стене, выходящей на дорогу, и отчётливо ёрзала от холода, пытаясь согреться; для японцев такие десять градусов мороза были аномальными, тогда как нам такая погода привычна.

Отвернувшись от лагеря, я тихо проинструктировал бойцов, притянув их за уши, чтобы обеспечить скрытность:

— Караульных двое, — шепнул я, притянув ребят так, что те аж пригнулись, впитывая каждое слово. — Один у погреба, другой — у забора. Сашка, сейчас я тебя подсажу, ты на ту сторону кошкой прыгай да за погребом хоронись. Я же меж палаток ужом проскользну, прямо к тому, что у забора стоит. Как увидишь, что я своего в оборот взял — тут же на своего сигай. Егорка, ты Сашке подсобишь, коли что пойдёт не так. И глядите мне: ни звука, чтоб ни единой души не спугнуть!

Спина моя от таких гимнастических упражнений ныла немилосердно, да и руки, после недавних-то порезов, протестовали. Впрочем, сейчас, на этаком лютом азарте, боль словно бы притупилась, отошла на задний план. Главное — чтобы кураж этот не испарился раньше срока, а то ведь скрутят нас, сирых, и не пикнем. Попасть в плен — дело нехитрое, да позорное: потом в штабах будут рассказывать, мол, «казак до последнего не сдавался», хотя на деле просто пошевелиться не смог.

Сашка с глухим стуком, точно кошка, приземлился на ту сторону стены. Я же, не теряя ни мгновения, пригнулся и перебежал к противоположному краю, ныряя в спасительную тень первой палатки. Шёл вдоль забора, стараясь слиться с темнотой, а слева, из-за натянутого брезента, доносился мощный, размеренный храп. Поди знай, во сколько у них здесь побудка, но бог весть, как бы им не приспичило вставать ни свет ни заря.

Насчет наблюдателя я оказался прав: узкоглазый, укутавшись в шубейку да замотав лицо тряпками, дежурил с биноклем, высматривая дорогу. Оружия при нем не приметил — небось, схоронил под одежей, да только что его короткий ножишко супротив моего кинжала? Не раздумывая, рванул я к нему. Враг успел лишь издал короткий гортанный вскрик, но я уже мертвой хваткой прижал его к стене, одновременно загоняя клинок под ребра, снизу вверх. Кисть моя сама собой довернула сталь, потроша нутро, а чтоб наверняка — выдернул лезвие и тут же всадил его снова, уже в шею под самую челюсть, целясь прямо в основание черепа. Еще подрагивающее тело обмякло, и я плавно уложил его наземь. Кинжал вытирать не стал — так, в крови, и прибрал, зато бинокль, добытый с супостата, ладно лег в мою сумку.

Оглянулся на пороховой погреб: Сашка с Егоркой, молодцы, уже тащили тело второго часового за бугор, скрывая с глаз долой. Верно рассудили: мертвеца как живого не припрячешь. Теперь оставалось лишь прочесать палатки, найти инженера, да пушки отправить к праотцам.

Нужную палатку я почуял сразу. Среди ряда однообразных серых шатров, приземистая коричневая палатка выделялась чужеродным пятном. Видал я такие еще во время своей африканской кампании, когда мы плечом к плечу с бурами англичанам бока намяли. Точь-в-точь в таких укрывались французские офицеры, что прибывали помогать бурам. Сразу видать — заезжий специалист пожаловал.

Подобравшись к палатке, я осторожно отогнул край полога и заглянул внутрь. Там, на походной койке, в коконе из одеял, угадывался очерк человеческого тела. Я двинулся следом, сжимая в деснице кинжал. Внутренняя тьма шатра, густая, словно дёготь, не давала ничего разглядеть, и мне пришлось замереть, давая глазам свыкнуться с мраком, дабы не совершить роковой ошибки впотьмах.

Видать, моё присутствие, само дыхание незваного гостя потревожило спящего — тело на кровати едва заметно шевельнулось. Мужчина плавно потянул руку к изголовью, под подушку. Глаза мои ещё не до конца притерпелись к темноте, но медлить было смерти подобно: миг — и он выхватит оружие, сорвёт всю нашу затею. Я, не раздумывая, навалился всем весом на койку, рванул одеяло в сторону и локтем пригвоздил его руку, тянувшуюся к револьверу.

Схватка вышла короткой, но жаркой. Я скрутил руки француза, заломив их ему за голову, и налёг всем боком на грудь, а предплечьем так притиснул его к ложу, что горло у него перехватило, лишая возможности издать хоть писк.

— Vous êtes venu me tuer? — прохрипел он, едва ворочая языком, выпучив глаза в безуспешной попытке разглядеть меня в полумраке.

Я надавил на горло ещё безжалостнее, перекрывая ему воздух.

— Vous êtes russe, n’est-ce pas? Épargnez… — сипел он, захлёбываясь хрипом, и в его голосе отчётливо дрожал животный страх перед скорой расправой.

Договорить он не успел — я прижал его к ложу пуще прежнего, всем весом навалившись на собственную руку. Француз забился, словно пойманная в садок рыба, но кровать, на диво, не скрипнула — лишь одеяла с шорохом соскользнули на пол. Брыкался он на удивление яростно, минуту, не меньше, пока совсем не обмяк. Для верности я, не разжимая хватки, плавно вогнал кинжал под самую челюсть, второй рукой надавив на макушку — знаю я этих «доходяг», притворится околевшим, а в спину пустит свинец. И чутье не подвело: под подушкой обнаружился револьвер, точь-в-точь как у того, первого, — тяжёлый, снаряжённый, готовый к бою.

Пока время позволяло, я рысью обшарил форму, висевшую на стенке, и удача мне улыбнулась. Небольшая сумка с картами, схемами, личным блокнотом и патронами пришлась впору, аккурат в мою заплечную торбу, благо место в ней освободилось. Шашки со взрывчаткой я прихватил и поспешил к орудиям. Там Сашка с Егоркой уже вовсю орудовали: укладывали бруски в казенники, выводя шнуры наружу. И правильно — мало просто ствол попортить, надо саму казенную часть изувечить, патронник деформировать, чтобы при попытке выстрела пушку разнесло в щепки, а гильзу в ней намертво закусило. На что именно «япошки» рассчитывали, не ведаю, но калибром их орудия походили на наши полевые.