Вахмистр (СИ) - Фиттер Марк

Колонна графа растянулась доброй верстой, если не двумя. Чего тут только не было: и конные строи, и пехота, и обозы снабжения, и артиллерийские передки — в общей сложности тысячи две душ наберётся. Меж ними то и дело мелькали кареты — видать, уже успели что-то трофейное отжать. Вся эта рать пялилась вперёд, где головной дозор, судя по гулу, схлестнулся с врагом на высотах: треск ружейной пальбы мешался с сухим лаем пулемётов. Пока мы пробирались сквозь этот поток, я, не теряя времени, выудил французскую схему и быстрым, уверенным росчерком карандаша нанёс пометки, скрепляя всё своим «автографом».

Штабных признал сразу. Десяток офицеров, укрывшись за грудой телег, разложили на импровизированном столе карту. Иные то и дело отбегали к самому краю, выглядывая из-за повозок, чтобы доложить обстановку.

Наше появление вновь встретили вскинутыми винтовками — охранение штаба сработало на диво. Два десятка молодцов в ладных, припыленных, цвета промёрзлой земли одёжках, выросли перед нами словно из-под земли. Ловко, черти, настолько, что я сам чуть не напоролся на выставленный в мою сторону штык. Лица у них были укутаны тряпицами по самые переносицы, а из-под низко надвинутых шапок смотрели лишь зоркие, настороженные щели глаз. Настоящие пластуны, отборная косточка.

— Стой, казаки! — голос старшего, вышедшего из-за телеги, был сухим и холодным, как мартовский наст. — Куда прёте? Господин полковник заняты!

Я осадил коня, вскинул левую руку, демонстрируя, что намерения мои мирные, и прямо глянул в глаза часовому:

— Вахмистр Гриневич, — отчеканил я, не дожидаясь приглашения. — Донесение от разведывательной группы Первого Верхнеудинского. Дело государственной важности, шкуру на кону держим. Доложи графу — или он сам выйдет, или мы пойдём к нему через ваши штыки.

— Эка вас занесло, вахмистр! — осклабился капитан, окидывая нас внимательным, оценивающим взором. — Взрыв на горе и пожарище — ваших рук дело?

— Точно так, ваше благородие, — ответил я, не сводя глаз с графа. — Моя группа вывела из строя шесть орудий, прибрала иностранного инженера-фортификатора, француза, да приложила руку к уничтожению двух десятков японцев вместе с их пороховым погребом.

— Лихо, ничего не скажешь, — полковник Шувалов, до того скрытый за широкими спинами адъютантов, шагнул вперёд, и в его взгляде читалось неподдельное одобрение. — А что с донесением?

— План-схема укреплений и сумка с бумагами, взятая в палатке того самого француза, ваше сиятельство! — я сдержанно кивнул и шагнул к столу.

Разведчики, до того преграждавшие путь, по едва заметному знаку своего старшего мгновенно растаяли в тенях телег и кустарника, будто их и не было. Документы мои пришлись как нельзя кстати: в этот самый миг к столу притиснулся артиллерийский офицер. Вид у него был озабоченный — доложил, что батарея развёрнута и готова бить навесом через лесную чащу, да вот беда: без точного целеуказания огонь будет впустую. Требовался опытный человек, способный пробраться к японским пулемётным гнёздам и навести артиллерию.

Я почувствовал на себе взгляды офицеров. Теперь, когда карта легла на стол, а моё слово подтвердилось делом, стало ясно: наш «рейд» был лишь прелюдией. Настоящая работа только начиналась.

— Окак, оперативно, — ошарашенно протянул артиллерист, с жадным любопытством впиваясь взором в схему.

— А то ж! — граф довольно хохотнул, поглядывая на меня с таким выражением, будто я был редким зверьком, принесшим ему на блюдечке победу. — Да и в ответ по вам никто не огрызнётся.

— Это как так, позвольте? — удивился командир батареи, хлопая глазами. — Ваша светлость, там же наверняка пара орудий притаилась!

— А вот казаки подсобили, — полковник расплылся в довольной улыбке. — Шесть орудий подорвали, да склад в щепки. Слыхал, как громыхало? Вахмистр, это на Георгия тянет, не меньше!

— Служу Отечеству и вере православной! — ответил я, чеканя слова, хотя нутром чуял всё лицемерие полковничьей речи.

Внутри всё кипело от горького понимания: уничтожение вражеской батареи припишут какому-нибудь холёному лейтенантику из штабных, что трётся при Воронове. Официально-то нас здесь и духу не было — не посылали, не приказывали. Лейтенантик потом поднесёт полковнику подарок, смажет лапу, и тот ни в жизнь не признает, что горстка казаков с риском для жизни вскрыла японскую оборону. Не было нас здесь. И быть не могло по бумагам.

— Отдыхайте, казаки. А вы, вахмистр, ступайте к врачевателям, пусть вашу руку посмотрят, — граф обронил это с напускной заботой, а в глазах читалось явное желание поскорее спровадить меня подальше. Дабы не мозолил глаза своим запыленным видом, не смущал «бравых» офицеров, что благоразумно укрылись за повозками, в сотне метров от опасной передовой.

Я отвесил поклон, как того требует устав, и подался прочь. Вскочил в седло, бросил ребятам команду на отход в тыл колонны, но на полпути всё же не сдержался — обернулся. И меня пробило на горькую, тихую усмешку: над столом, где лежала моя схема, рука офицера уже шустро затирала мою фамилию. Всё верно: подвига не было. Вернее, не было моего подвига, как и меня самого в этой войне, пока не пришло время снова умирать за чужие звёзды на погонах.

Молодые, глупые, они и не чуяли, как легко их мечты разбиваются о гранит штабного равнодушия. Весело переговаривались, впитывая слова графа про Георгиевский крест, точно те уже жгли им грудь.

— А долго наградная идёт? — вклинился Ванька, и в глазах его уже полыхало видение: вот он, при параде, возвращается в родную станицу, а грудь сияет серебром. — К весне успеет дойти? У меня контракт-то до середины мая, боюсь, как бы не затерялась где по дороге, пока домой буду добираться.

— А ты не бойся, Вань, — усмехнулся я, глядя в сторону штабных повозок. — Она обязательно затеряется. Как пить дать.

Сашка, услышав мой горький ответ, заржал на весь лес, точно конь, почуявший овёс. Повернулся к пареньку, начав подтрунивать, пугая тем, что штабные, не ровен час, сглупят и дадут ему сразу третью степень, минуя четвёртую, да ещё и именную, с грамотой в пол-аршина. И обязательно впишут туда «доблестное несение службы по охране коней», пока мы, мол, там «прохлаждались» да трубки курили.

— Так и напишут в приказе: «лично сотню супостатов положил»! — продолжал издеваться Алексеев, не в силах остановиться.

Ванька, ещё не смекающий, куда клонит Сашка, лишь насупился, честно пытаясь понять причину такого веселья.

— А чего сотню-то? — проворчал он, не находя в словах товарища ничего смешного.

— А чего их, басурман, жалеть? — Сашка, задыхаясь от хохота, хлопнул молодого по плечу так, что тот едва из седла не вылетел. — Ну, коли тебе мало — так и две сотни впишут, не жалко!

Глядя на них, я лишь сильнее сжал поводья. Пусть смеются. Пока они смеются — они живы. А до правды, что наши кресты уже давно поделены между теми, кто сидел за телегами, им ещё расти и расти.

В какой-то миг мне стало до боли жалко этого простодушного мальчишку, и я прикрикнул на Сашку, чтобы он унял свои насмешки. Одно дело — подтрунить по-братски, а другое — изводить человека до того, что и в морду схлопотать недолго. Драк нам сейчас только не хватало: в вылазках, почитай, без увечий обошлись, не хватало ещё сейчас, на обратном пути, физиономии друг другу разрисовывать.

Впрочем, насчёт отсутствия травм я, видать, сглазил. Едва мы добрались до медицинской повозки, лекари обступили меня со всех сторон, точно коршуны. На счастье, среди них оказался толковый врачеватель — сработал как надо: заговором да умелым руконаложением боль снял в один миг. А дальше всё пошло по привычному сценарию: дощечку в зубы — чтоб не орал да челюсть в пылу не повредил, руку на стол, и ну колупаться, вскрывать, да латать разошедшиеся швы. Доктор ругался так, что уши вяли, и всё грозился списать меня в тыл. Я в ответ лишь зубы скалил, а он, не шутя, бумагу выправил.

— Ваше благородие, может, не стоит? — я покосился на заполняемую справку, чувствуя, как внутри всё протестует. — Я ж ещё в силе, повоевать годен. Хоть сейчас в строй! Да разве ж это рана, так, царапина…