Вахмистр (СИ) - Фиттер Марк

На самой станции, нас встретил молодой хорунжий, двигавшийся нам на встречу. Вытянутый, плечистый, с тем самым горящим взглядом, с каким когда-то в бой рвался Саянский — вылитый Хворин в свои лучшие годы. Ещё один «герой», ещё одна будущая жертва чужого тщеславия и пулеметных очередей.

— Эй, вахмистр! — крикнул он, гарцуя на коне у самой платформы. — Где тут первый Верхнеудинский базируется?

Я стоял у обшарпанного вагона, наблюдая, как мои притихшие бойцы — остатки того, что когда-то было боевой сотней — тяжело грузятся внутрь. Посмотрел на хорунжего, на его новенькую, еще не успевшую пропитаться гарью форму, и в душе шевельнулось гадливое чувство.

— А вы кем приходитесь? — спросил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Командир первого взвода четвертой сотни, хорунжий Чугуевский! — отозвался он с такой лихостью, что зубы свело.

Я указал рукой в сторону пыльной дороги, уходящей за горизонт:

— Как от станции поедете, второй отворот направо. Через два посёлка, и прямиком к лагерю выйдете. Не ошибётесь.

— А вы кем будете? — напористо уточнил казачок, с любопытством разглядывая наши измождённые, серые от пыли лица.

— Бывший заместитель командира третьей сотни Первого Верхнеудинского, — ответил я, чувствуя, как внутри всё перегорело. — Удачи тебе, хорунжий. Она тебе там очень понадобится.

Я печально усмехнулся — не ему, а самой судьбе, что снова посылает на убой свежее мясо. Шагнул на подножку, ухватился за поручень и запрыгнул в вагон. Внутри пахло прелой соломой, гарью и гнилью. Поезд дёрнулся, тяжело лязгнул сцепками и медленно, со стоном, пополз прочь от фронта. Назад, в глубокий тыл, где нас ждало только расформирование и забвение, но зато — там не было пулеметов и штабных «стратегов».

Глава 8

Пока эшелон неспешно тащился через заснеженные просторы, в вагоне стояла гнетущая тишина, прерываемая лишь скрипом пера по бумаге. Казачата писали письма домой — единственное, что связывало их с нормальной жизнью. Опытных бойцов, кроме Алексеева, почти не осталось, и потеря большинства товарищей подломила ребят: даже Ванька, вчерашний мальчишка, постарел лет на десять. Только Петруха держался бодрячком, хотя я нутром чуял, что это лишь до поры до времени.

Правду о нашем пути знал лишь я. Ребята тешили себя надеждами на тыловой покой, но предписание было неумолимо: нам предстояло явиться в штаб 171-го Кобринского полка, сражавшегося в составе 2-й Маньчжурской армии. Путь наш лежал к станции Суцзятунь, и, наперекор всем армейским байкам о «забытых и брошенных», нас там действительно поджидали.

Едва состав лязгнул буферами и замер на станции, в вагон, не дожидаясь приглашения, вскочил юный ефрейтор. Взгляд его, цепкий и торопливый, сразу выделил нашу группу.

— Казаки? — бросил он, хотя ответ читался по нашим потрёпанным бекешам и помятым кубанкам.

Не дожидаясь ответа, он махнул рукой в сторону выхода:

— Отлично, не задерживайтесь! Все за мной!

Мы выгрузились молча. Глядя на моё невозмутимое лицо, казачата тоже прикусили языки и потянулись следом за ефрейтором в сторону полевого лагеря. Это был настоящий острог: брёвна, насыпные габионы — всё говорило о том, что здесь совсем недавно полыхал бой, а теперь армия спешно окапывалась, готовясь к новому витку противостояния.

Ефрейтора с ребятами отправили на постой, а меня, как «старшего по званию», повели прямиком к штабу — основательному двухэтажному дому. На входе упёрся в постового, который даже на моё предписание лишь хмыкнул — пришлось ждать, пока спустится посыльный. В итоге на второй этаж, в кабинет, я поднялся под конвоем. Ожидал увидеть командира полка, но попал к подполковнику.

— Вахмистр Гриневич, — начал я, но он оборвал меня на полуслове.

— Сколько с тобой прибыло? — вопрос прозвучал резко, по-деловому.

— Одиннадцать казаков, ваше благородие. При каждом — винтовка и шашка. У меня и троих моих разведчиков — дополнительно револьверы, — доложил я, стараясь быть кратким.

Подполковник нахмурился, и на его лице промелькнуло явное удивление.

— Разведчиков? — переспросил он, прищурившись. — Разве ты не заместитель командира сотни? Не фельдфебель?

— Командир разведывательной группы, ваше высокоблагородие. Сотенным хозяйством ведал вахмистр…

— Насрать, — отрезал офицер, едва заметно усмехнувшись уголками губ. — Ныне уже насрать. Стало быть, на тебе сотенная разведка держалась… Это хорошо. Весьма хорошо! Видишь ли, любезный, ваш штабной полковник обязан мне был парой офицеров и двумя десятками казаков в подкрепление полка нашего. А вышло так, что прислал этот негодяй лишь тебя да неполную дюжину… Однако ж, слава Богу, что разведчик. Стало быть, вся группа при тебе? Чую, живы вы остались токмо потому, что в поиске были. Слышал я, сотню вашу наголову разбили, почитай, под корень извели.

— Истинно так, ваше высокоблагородие, — ответил я, вытянувшись во фрунт. — Из изначального состава только трое казаков при мне. Господин подполковник, если будет на то ваша милость, дозвольте мне с моими людьми врозь держаться. Группу мою прошу укомплектовать ещё одним бойцом, а прочих, что со мною прибыли — в караул определить. Пущай по нарядам ходят, ибо сопляки они, пороху толком не нюхавшие, чудом смерти избежали.

— Понимаю-с… Ну что ж, вахмистр, будем знакомы: Василий Иванович Солонина, командир стрелкового батальона. Выходит, нуждался я в стрелках, а пожаловали ко мне «пластуны» да охранная прислуга, — он задумчиво поскрёб щетину на подбородке. — Ну… И то хлеб. Слушай же, вахмистр: будешь при батальонной разведке. Ни в чьё подчинение тебя не отдам, будешь лично мне докладывать, по моим приказаниям работать. Ты ведь не юнец безусый, чтоб под началом всяких соплежуев бегать, к тому же казак… Небось действительно пластун? Моим разведчикам, поди, уж морды набьёшь, а они народ гордый, обидчивый, из-под тишка гадить начнут. А лет тебе, часом, сколько? Небось уж яйца сединой поросли?

— Тридцать пять будет, Василий Иванович, — признался я, не удержавшись от кривой усмешки. — Вот такой подход мне по душе. Коли мы будем под вашей прямой десницей, то готовы хоть к чёрту в пекло полезть, да хоть хвост ему вырвать. Группа моя в деле не раз бывала, сработана на совесть, как братья родные.

— Ну, хвастай, хвастай, вижу, что глаза у тебя горят, — рассмеялся Солонина, и в его взгляде, до того холодном и цепком, промелькнула теплота.

— Да что там хвастать, ваше высокоблагородие. Под покровом ночи в укреплённый посёлок просочились, инженера-француза супостатского упокоили, девицу его похитили — доставили в штаб. При отходе малый шагоход их разворотили. А в другой раз, во время вылазки, того же инженера-фортификатора на тот свет отправили, десяток офицеров ихних прибрали, да полсотни солдат положили. Шесть орудий под корень извели, склад артиллерийский в щепки разнесли. Только фамилий наших вы в бумагах не сыщете. В первый раз полковник Воронов похищение француженки себе в заслугу поставил. Во втором случае — полковник Шувалов, — тут я, не моргнув глазом, выложил всю правду-матку, сдавая этих господ с потрохами. — Работаем мы честно, Василий Иванович. Наград не выпрашиваем, лишь бы руки не связывали.

Солонина покачал головой, глядя на меня с долей сожаления.

— А вот это, вахмистр, ты зря. Зря не просишь. У нас в полку порядки иные — всё чин по чину. У меня даже иные рядовые с медалями «За храбрость» ходят. А коли ты со своей бандой по моим задачам работать будешь — не обделим, по справедливости всё будет. Но учти: задачи предстоят не из лёгких, сродни той, что вы в посёлке провернули. Сейчас ступай, располагайся. Ты со своими разведчиками особняком заселяйся, подальше от остальной оравы. Скоро будет вам работа, не сомневайся. Ступай, оформляйся.

Я козырнул и, покинув штабные покои, принялся за хлопоты. День выдался беготливый: отметился в строевой, к тыловикам на довольствие встал, у оружейников боезапас вытребовал. Заглянул и к эскулапам, чтоб карты сдать. Врач, приметив мою руку, ругался изрядно, причитал, но резать, слава Богу, не стал — обошёлся привычным делом: наложил повязку с мазью столь ядрёной, что глаза слезились.