Вахмистр (СИ) - Фиттер Марк

Лишь к обеду добрался до своих. В разведчики я первым делом Петруху взял — парень башковитый, местные обычаи знает, такой в поиске на вес золота будет. Остальных же, что побезливее, ефрейтор под руку подхватил и увёл в казармы — сторожить склады да ворота. Нас же, разведчиков, поселили особняком, поближе к ангарам. Поначалу-то я и внимания не обратил, думал — цеха или склады какие, ан нет — то были ангары для шагоходов.

Поселили нас в одном здании с технарями, и, как выяснилось, не без умысла. Тут же, за стенкой, располагался класс, где экипажи машин науку постигали. Нас определили в бытовку: выставили раскладушки, матрасы кинули, овчинные одеяла выдали — жить можно.

— Александр Щербак, — представился коренастый, крепко сбитый мужчина в поручичьих погонах, подавая руку для крепкого рукопожатия. — Командир звена шагоходов, а за одно и начальник всей нашей технической части.

— Семен Гриневич, — ответил я, отвечая на его жест. — Командую отдельной казачьей разведывательно-диверсионной группой. По высочайшему распоряжению подполковника Солонина работаем при нём напрямую.

— О-о, значит, теперь вы — наши «глаза и уши», — одобрительно закивал Щербак, поблескивая глазами. — Давно я Василию Ивановичу твердил, что без пешей разведки в нашем деле — никуда. У меня-то звено из легких машин состоит, вооружены они по большей части спаренными пулеметами крупного калибра да установками бомбардными. Коли есть охота — милости прошу в ангар, покажу товар лицом.

— Позвольте, Александр, а разве шагоходы не для того сотворены, чтобы пехоту в наступлении поддерживать? — удивился я, припоминая наставления. — Слышал я: коли пехота в цепь развернётся, шагоходы следуют позади и поливают супостата свинцом, словно артиллерия подвижная.

Щербак лишь досадливо махнул рукой:

— То — машины средние и тяжелые, им такая роль в самый раз. Да только нет их здесь, не подвезли-с ещё. В наличии токмо легкие, а они — зверь иной. Ох и хлебнули мы горя после боев за реку Шахэ, когда технику в дело ввели! Ведь как думали: пройдёмся лёгким маршем, а погоды-то и не рассчитали. Да и кто же мог предугадать, что самураи у реки свои машины выкатят, да с таким прицелом, что весь наш расчёт — в тартарары?

— Ты про те «бочки»? — поинтересовался я, живо припоминая, как в одной из стычек мне довелося перебить орудийную установку такому «гостю».

— Про них самых, — подтвердил поручик, кивнув. — Японский лёгкий шагоход. Имена у них мудрёные, по-нашему не выговоришь, но да — «бочки». По обыкновению несут трёхфунтовую пушку да пулемёты: бывают одиночные, случаются и спаренные, а иные модели ещё и зенитным сверху оснащены. Машины сии универсальны, но в основном японцы пользуют их как маневренную полевую артиллерию. Боезапас — тридцать снарядов к орудию да восемьсот патронов к пулемётам. Что же касательно наших «Скоморохов»… Машины совсем иного толка. Боезапас — четыре сотни патронов да всего шесть бомб. Назначение их — быстрые рейды, дерзкие налёты. А бомбарды те — только в ангаре и зарядить. Но чего я всё языком чешу? Пойдём, покажу!

Щербак буквально горел своим делом, едва ли не светясь от нетерпения предстать перед вверенной ему техникой. Мне же, признаться, самому было крайне любопытно взглянуть на это диво дивное. Оставив своих ребят на отдых, я последовал за поручиком, который провёл меня в ангар через неприметный служебный ход.

Ишь, как широко живут — места для железа не жалеют! В ангаре, где можно было бы без тесноты разместить четыре японские «бочки», сиротливо приютились всего два шагохода. В высоту они были метра под четыре, ладные, на двух ногах, коленями выгнутых назад. Тушка у них — не чета бочкообразной японской, а складная, как коробок. Спереди моторное отделение, а позади — два места: водителю да стрелку. Окна — всё как полагается, решётками и бронелистами наглухо прикрыты.

С правого борта «Скомороха» пулемёты спаренные висят — грозные, стволы длиннющие, вдвое против наших станковых, да и калибр, судя по всему, никак не меньше тридцати пяти миллиметров! И что примечательно — без кожухов водяного охлаждения, видать, конструкция позволяла обходиться так. С левого борта — блок диковинный, с шестью сквозными отверстиями. Сразу смекнул: это и есть бомбомёт. Как раз в этот миг техники, одетые в чёрные рубахи да штаны, снаряды грузили: тащили длинные трубы и укладывали их на ложементы позади машин.

— Впервые вижу такое, — указал я на запаянную с двух сторон трубу. — Неужто бомба столь странного вида?

— Для разумения простого вояки — да, сойдёт за бомбу, — кивнул Щербак. — Но мы-то зовём её торпедой. Устройство хитрое: треть — боевая часть с начинкой взрывчатой да оболочкой, что при разрыве на смертоносные осколки разлетится, а прочее — сжатый воздух да пороховой заряд. В блоке механизм особый: порох поджигается, вышибает торпеду из направляющей, как пулю, она разгоняется, а дальше, за счёт резкого выпуска сжатого воздуха, и управляется в полёте. Но это, если совсем по-простому, без лишней механики.

— Ясно, — протянул я, подходя к шагоходу и вглядываясь в спаренные стволы снизу. — А на какую дистанцию эта штука бить может? С пулемётами-то ясно, пуля летит, пока заряд есть… Кстати, какой у них калибр? Это ведь почти что пушка!

— А это, любезный, самая что ни на есть пушка, да автоматическая! Подобна пулемёту, только калибр солидный — тридцать семь миллиметров. Закупаем такие у англичан: по их табели проходит как однофунтовое скорострельное орудие. Почитай, тот же «Максим», кабы ему раздаться в плечах, — усмехнулся технарь, подходя к машине и с нежностью, словно к верному коню, поглаживая броню на сочленении ноги. — Коли спросишь про дистанцию — до трёх вёрст из пушки приложиться можем весьма лихо. Торпеду же на версту пускаем, но сие, конечно, при идеальном штиле. Самый же удачный наш промысел случился седмицу назад. Японская «бочка» с пешим дозором наши позиции у реки изводила — так мы звеном вышли, да перекрёстным огнём её и взяли. Каждому по две торпеды пустить довелось: одна в ногу угодила, вторая — прямиком в башню. Разорвало супостата пополам, только щепки полетели.

— Силён зверь, — одобрительно кивнул я и принялся обходить машину, присматриваясь к деталям.

Видно было, что «Лешка» по здешним буеракам да хлябям набегался изрядно: маньчжурская грязь въелась в сочленения столь глубоко, что и клинком не выковырять, краска пооблупилась от лихих дорог, а выхлопные патрубки покрылись копотью. Понятное дело — сердце машины питалось магическим контуром, дабы зело не тратить горючее, коего в этих краях днём с огнём не сыскать. Имелся лишь резервный бак литров на шестьдесят — лишь для того, чтобы запустить механизм и напитать силою само энергоядро.

Поручик ещё добрый час прохаживался вокруг машины, с охотой разъясняя мне устройство её нутра. Показывал щербины на броне — следы от пуль да осколков, учил, как экипаж из чрева стального доставать, ежели случится беда. Продемонстрировал и сноровку: на правой ноге машины выступы литые, куда руку или ногу в опору поставить, на корпусе подножка, а за ней — броневая дверца. Прыгать с трёхметровой высоты — дело не для слабонервных, да только сейчас шагоход на вытянутых ногах стоит, а в бою-то он силуэт пригибает, припадает к земле, чуть не до самых тридцати сантиметров зазора, становясь мишенью куда менее уязвимой.

Удивило меня устройство наводки: автопушки да блок с торпедами закреплены намертво, никакой тебе вольности. Хочешь прицелиться — изволь всей машиной, корпусом на ногах поворачиваться. Зато и ломаться тут нечему — не чета японским «бочкам», где проводку враз перебьют. Подивился я и на японские махины, что Щербак на рисунках показал: восьмиметровые исполины с пятидюймовым орудием и даже с мечом на руке. Смешно, на первый взгляд, а поразмыслишь — каково это, ворваться такой махине в людскую толпу да начать крушить всё направо и налево?

Наконец, окончив сию лекцию, поплёлся я к своим. Парни уже в котелках суп да рис с курицей раздобыли — вкусно, сытно, по-солдатски. После обеда развалились мы на койках, потянуло в сон, да и немудрено: последние дни нас вымотали донельзя. На душе же — кошки скребут. Тяжко осознавать, что те, кто ещё вчера плечом к плечу стоял, сегодня лишь строчкой в списке значатся. А дома их семьи ждут, не ведая, что весточкой о них станет лишь сухая похоронка, коли вообще сподобятся тела предать земле, а не оставят в чужой маньчжурской степи гнить.