— Не надо врать, — пожимает она плечами. — Ты мчишься, потому что не можешь не мчаться. Если остановишься — погибнешь.
Таман прищуривается и кривит губы в подобии улыбки.
— Ты изменилась.
— Странно, правда? Двадцать лет прошло, Таман-тан. Я другая. А ты — прежний. Забавно.
— Ты — вода. Ты принимаешь форму сосуда, в который налита, — сообщает Таман.
Его прозорливость неприятна. Как так вышло, что он видит ее насквозь — как и двадцать лет назад?
— А ты — ветер, — отвечает Милослава, хмуря брови. — Ураган. Смерч.
— Ты не моя. Но я все равно тебя люблю, — упрямо говорит он.
— Лучше бы ты отвел от меня глаза, — не выдерживает женщина. — Что ты будешь делать, когда твоя жена сломается?
— Наймирэ?
— А у тебя есть еще жена?
— Есть. Ты. Первая.
Леди Оберлинг хочется схватиться за голову и взвыть.
— Хватит жить прошлым, Таман-тан! Живи сегодняшним днем! Посмотри — у тебя уже сын совсем взрослый, женился уже. А ты всё ещё где-то на границе Славии и Степи…
— Я в тот дне, когда выпал первый снег… твоя дочь не похожа на тебя.
— Она похожа на ее отца. Твой сын наверное тоже другой.
- Он похож на его мать.
— Которую ты выпил до дна.
— Что ты хочешь, женщина? — взрывается хан. — Для чего ты мучаешь меня?
— Больше всего я хочу двинуть тебя по голове чем-то тяжелым, — буркнула Милослава. — И выбить всю дурь… Я хочу, чтобы ты пошел к своей жене и просто обнял ее. И больше никогда не смел смотреть мимо Наймирэ.
— Ты не понимаешь, чего хочешь. Я не могу.
— Девятерых детей ты ей сделать мог, а обнять не можешь? Ты просто трус, Таман-тан. Трус и глупец.
Таман потер лицо и подергал бороду. Он выглядел озадаченным.
— Я не хочу потерять Наймирэ, — неожиданно признался он. — Она всё, что у меня есть. Я понял тебя, звездная кобылица. Я постараюсь.
Некоторое время они молчали, потому что всё было уже сказано. Милославе хотелось сбежать отсюда: куда угодно, но лучше в замок Нефф. Ей отчего-то было стыдно и неловко сидеть рядом с чужим ей человеком, которого она когда-то любила, а сейчас почти ненавидела за то, что он, пусть и на миг, встревожил ее душу и тело. Никто, кроме него, не был свидетелем ее слабости. Она знала, чувствовала, что он никому не выдаст этой тайны, но легче от этого не становилось. Как она поглядит в глаза Максимилиана, зная о себе, что едва не поддалась искушению?
— Я пошлю за Аязом, — наконец поднялся Таман. — Он отвезет тебя к Виктории. Пожалуйста, будь с ним помягче. Ему и так сейчас тяжело. Не надо вот этого твоего "я леди Оберлинг, а ты ничтожество, вставшее у меня на пути".
Милослава недоуменно посмотрела на Тамана и вдруг расхохоталась. Хан прикрыл глаза и проклял всё на свете: и ее, и звездное небо над головой, и свое тело, мгновенно отреагировавшее на эту женщину. А потом она спала на улице, так и не зайдя в шатер, даже когда он поклялся, что не тронет ее; спала, вздрагивая и ежась во сне. Таман чуть слышно трогал ее волосы и сжимал зубы, осознавая, что это самая большая близость, которую он может себе позволить.
Среди ночи он не выдержал, разбудил Хариза, велев охранять ее, а сам вскочил на коня и сломя голову помчался в Ур-Таар к Наймирэ. Жена как всегда спала в одной комнате с детьми: он всегда ругал ее за это. Хан прокрался к ней, стараясь никого больше не разбудить, положил руку на теплое женское плечо и, едва она открыла глаза, прошептал:
— Ты мне нужна.
Наймирэ никогда с ним не спорила. Она тут же поднялась, прикрыла одеялом Шурана и последовала за ним в его покои.
— Подожди, — коснулась она его руки. — Я приду через минуту.
У Эмирэ, ее главной помощницы, была своя комната. Она разбудила ее и велела лечь с малышами, чтобы они не испугались, когда проснутся.
Когда женщина зашла в спальню мужа, тот стоял у окна, ссутулившись. Наймирэ подошла к нему, обвила его талию руками, положила голову ему на плечо.
— Что случилось, любимый?
— Милослава приехала, — глухо сказал Таман.
Наймирэ стало очень страшно: она ждала приезда Милославы не меньше, чем он.
— Почему ты здесь, а не с ней? — дрожащим голосом спросила она.
— Ты нужна мне, — ответил муж, сжимая ее в объятиях. — Ты меня не бросишь?
— Я останусь рядом, даже если ты приведешь ее в свой дом, — просто сказала Наймирэ. — Я без тебя умру.
— Не приведу. У меня только одна жена, и это ты.
Словно время вспять повернулось: так же он пришел к ней много лет назад.
--
Ночь в Степи — самое гнусное время суток. Днем хорошо — можно заниматься всякими неотложными делами и ни о чем не думать. Ночью же в голову лезло всякое… Таман давно уже не любил ночь. Прошло то время юности, когда ночи казались для него волшебными и наполненными смыслом. В последнее время он выматывал себя так, чтобы вернуться в шатер, упасть в подушки и ненадолго умереть. Но сегодня уснуть не получалось — детский крик был столь пронзителен, что ввинчивался в голову, как лопата в землю. Пришлось даже уйти из шатра.
— Наймирэ! — рявкнул он зло. — Уйми свою дочь! Отчего она так орет?
— У нее режутся зубы, — тихо ответила жена.
— Так сделай что-нибудь! Ты мать или кукушка? Уйми ребенка… грудь дай или чего там женщины делают!
Наймирэ ничего не ответила на это. В шатре послышалась возня и тонкий голос сына — еще и этот проснулся. Сын вызывал у Тамана жгучую неприязнь на грани ненависти: если бы его не было, всё могло сложиться по-другому. Мальчишка тоже начал хныкать. Наймирэ прикрикнула на него, отчего Аяз стал еще громче орать. Не шатер, а конюшня! Не надо было вообще возвращаться. Остался бы в поле — погода позволяет. Да и вообще — мало что ли шатров, где его готовы уложить спать?
Таман тяжело поднялся, потирая лицо. Если б не было жалко уставшего коня, он бы уехал прямо сейчас. Он прошел в шатер, где в голос ревело уже трое: сын, дочь и Наймирэ, не умевшая справиться с детьми.
— Аяз, немедленно спать, — тихо скомандовал хан. — Не мешай матери.
Мальчик мгновенно замолчал и бросился к отцу, прижимаясь к его ногам. Это тоже было больно. Слепое обожание сына било по лицу, как хорошая оплеуха. Нехотя хан опустил руку и потрепал ребенка по голове. Кажется, ему только это и было нужно. Мальчик покорно отправился спать.
— Я уеду утром, — сказал хан жене. — Здесь жить невыносимо. Твоя дочь…
— Это и твоя дочь тоже! — с неожиданной ненавистью в голосе произнесла Наймирэ.
Таким тоном с Таманом разговаривать не смел никто. Он тяжело и пристально поглядел на Наймирэ, в страхе прячущую взгляд. Она и сама понимала, что сказала лишнее. Он вдруг увидел и черные круги под ее глазами, и всклокоченные волосы, которых давно не касалась расческа, и рубашку с засохшими потеками от молока. Наймирэ права. Это и его ребенок тоже. Не ее вина, что он принял неверное решение.
— Положи дочь и приведи себя в порядок, — скомандовал он. — Рубашку хоть поменяй и умойся.
— Она плачет, — сквозь зубы процедила женщина. — Разве я могу ее оставить?
Таман понимал, что должен забрать ребенка у жены, понимал — и не мог через себя переступить. Он не хотел ни Аяза, ни Рухию. Ему вообще не нужны дети… от Наймирэ. Самое гадкое, что его жена — не дура и всё прекрасно понимает.
— Если бы это была дочь Милославы, ты бы говорил по-другому, — с горечью произнесла маленькая степнячка, угадав его мысли.
— Еще раз услышу от тебя это имя — убью, — тихо сказал Таман и вышел вон.
Он шел, не понимая, куда и зачем. В груди жгло огнем. Если бы это была дочь Милославы… Если бы ребенка родила любимая женщина — он был бы самым счастливым в мире. Но Милославу держал в объятьях другой мужчина, и сделать тут было ничего нельзя.
Если бы был жив дед — сейчас бы он поколотил своего глупого внука, и был бы прав. Детей от Милославы ему подавай! Займись своими, баран! Мальчишке уже три, а он к лошади не подходил ни разу! И в этом нет вины Наймирэ. Мальчиками всегда занимались отцы — разве женщина вырастит нормального мужчину? Наймирэ вообще ни в чем не виновата. Он сам выбрал в жены ее. Еще так пафосно думал, что если не может быть счастлив — то пусть она будет счастлива.
