— Ур-ра-а!!! — разнеслось над крепостью вместо исламской молитвы. — Россия! Очаков наш!
Водрузив знамя, я глянул вниз. На земле валялись сотни трупов. Когда спустился назад и подбежал к Кутузову, он ужаснулся их непривычному виду. На сильном морозе кровь запеклась, как сургуч. А на лицах убитых застыла последняя страшная гримаса, в которой соединились боль, ужас, отчаяние. На лицах убитых были оскалы улыбок. Погибая, они восхваляли своего визиря.
В штурме участвовала вся армия Потемкина — рядовые и командиры. Бой перекинулся в самый город Очаков, в его тесные, узкие улочки. Враг был сломлен. Раздавлен. Избит. Но не сдавался. Здесь и там рвались мины. Гренадеры теряли много людей. Русские с еще большим рвением выбивали турок из переулков, улиц, домов. Штурм оказался более стремительным и яростным, чем можно было предполагать: он длился лишь час пятнадцать минут. Я засек это мысленно. После того, как было водружено знамя России, я неотлучно был подле начальника. Михаил Илларионович очищал с егерями последние дома на большой площади. Он командовал, стоя под той самой мечетью. От других батальонов подбегали с докладами ординарцы. Сюда же вели и турецких пленных. Развернули первые палатки. В кучу согнали женщин, детей, стариков. Рыночная площадь огласилась плачем и криком. Турецкие женщины визжали, кусались, не даваясь в руки русским солдатам. Иные фанатично вспарывали себе вены. Одна смуглая турчанка пронесла под платьем мину — там и взорвалась вместе с ней. Раненых пришлось относить к обозу. Кругом стояла суматоха, граничащая с паникой. Кутузов послал меня успокоить гражданских людей. Кое-как я объяснил им на пальцах, показывая жестами, что им не грозит никакой опасности.
— Русский солдат воюет только с гарнизоном, но никак не с мирными жителями, — пояснял я, а кто-то из пленных переводчиков переводил им по-турецки.
Привели других пленных. Среди группы турецких командиров оказался небольшой человек с рыжей остроконечной бородкой. На голове у него была зеленая чалма.
Михаил Илларионович догадался, что это сам сераскир. Невзрачный, худощавый Гуссейн-паша был больше похож на торговца, чем на твердого и упорного сераскира.
Кутузов приказал мне окружить пленных военачальников цепью охранников.
Раздалось громовое «Ур-ра-а!!!». На площадь, заваленную трупами турок и русских, усеянную битым стеклом и выброшенным из домов имуществом, въехал победитель — князь Потемкин.
Михаил Илларионович пошел навстречу главнокомандующему, которого окружала свита генералов и прочих военных чиновников. Я краем глаза заметил, что в самом хвосте, затерявшись среди светских офицеров, не участвовавших в битве, маячит силуэт Говорухина. Значит, он тоже не принимал участия в бое. Напрасно я боялся за свою спину. Этот трусливый подлец отсиделся в штабе, дождавшись, когда можно будет въехать в город после кровопролитной атаки.
Кутузов доложил, что пленили самого сераскира Гуссейна-пашу.
— Где он? — оглянулся Потемкин.
— А вот, ваше сиятельство, в зеленой чалме, — указал Кутузов.
Потемкин подъехал к группе пленных. Закричал в гневе:
— Твоему упрямству мы обязаны таким изобилием трупов! Ты безмозглый фанатик! Мог бы спасти кучу народа!
Один из приближенных сераскира тотчас перевел.
— Останови реку своих упреков, — ответил Гуссейн-паша. — Я исполнил свой долг, как ты свой. Судьба решила в твою пользу. Так угодно аллаху! — и презрительно отвернулся в сторону.
Офицер-толмач, ехавший позади главнокомандующего, перевел ему эти горделивые слова сераскира. Взбешенный Потемкин ударил нагайкой коня и помчался в узкую улочку, из которой доносились крики сражающихся. Тянуло гарью и дымом близкого пожара. Рвались пороховые склады. Всюду ржали раненые кони. Хлебный магазин был окружен цепью охраны. Кутузов распорядился сделать опись запасов. Я приступил к обязанностям. Предстояло раздать продукты мирному населению, накормив при этом и наших солдат.
— Гриша, позаботься! — крикнул Кутузов, направляя лошадь вслед за Потемкиным. В хвосте его свиты я снова увидел фигуру Говорухина. Этот злой ангел, похоже, преследует меня с самого начала моего пребывания в теле Довлатова.
Между тем турецкая крепость пала. Подогнали кухни. Связали оставшихся пленных. Принялись разбирать завалы взрывов. Санитарные части перевязывали раненых. Хоронили убитых. К концу дня крепость Очаков перешла в наши руки. Как выяснится позднее в истории, обрадованная Екатерина Вторя даже написала по этому поводу:
О пали, пали с звуком, с треском
Пешец и всадник, конь и флот,
И сам, со громким верных плеском,
Очаков, силы их оплот!
Потемкин стал героем. Кутузова впервые приметила вся Европа. А я был частью его начинающегося триумфа.
Когда отгремели фанфары победы и солдатам раздали вино с мясом, ко мне подошел Иван Ильич.
— Григорий, а не ты ли имел зуб на секунд-майора Говорухина?
— Имел. Имею. И буду иметь. А что?
— Да, просто он обмолвился своему ординарцу, что уложит тебя одним выстрелом, если дело коснется дуэли. А тот ординарец поделился с моим. Так до меня и дошел ваш конфликт. Что думаешь делать?
— Дуэли здесь на фронте запрещены. Дождусь, когда Михаила Илларионовича отправят в столицу. Туда же с Потемкиным в свите уедет и Говорухин. Вот там мы и встретимся.
— Хм-м… Забавно. А Кутузов знает, что у вас назначена дуэль?
— Знает. Но не приветствует.
— Хорошо. Поставь меня в известность, когда будет намечаться событие. Чем смогу — помогу.
— Спасибо, Иван Ильич. Право, не берите в голову. Говорухин не стоит вашего внимания.
— Это мы еще посмотрим, — загадочно молвил приятель моего хозяина. — Сдается мне, что этот майор тот еще подлец!
Фигура Говорухина снова мелькнула в хвосте свиты Потемкина. Мне показалось, что он даже обернулся, выискивая меня взглядом среди суматохи. Погрозил пистолетом? Скорчил ехидную мину? Или просто показалось?
* * *
Прошло время. В моем реальном мире проходили мгновения. Здесь же, куда я попал в тело Григория Довлатова, месяцы сменяли друг друга, образуя года.
Суворов и Кутузов, оба небольшие, но Суворов — худощавый и подвижный, а Кутузов — полный и неторопливый, стояли с командирами у ярко горевшего костра. Генерал-аншеф Суворов дал егерям получасовой отдых: они хорошо поработали, изображая штурм неприступного Измаила.
Самая сильная турецкая крепость на Дунае лежала сейчас вот тут, у меня впереди, верстах в пяти на восток. Ночная темнота скрывала ее очертания. Высокие стены и глубокие рвы можно было разглядеть в зрительную трубу. За эти дни, что прошли после победы в Очакове, я уже подумывал предложить Кутузову свою схему бинокля двадцатого века. Об усовершенствовании оружия я тоже подумывал, но рисковать было рано. Кутузов еще не обладал той безграничной властью, что придет к нему, когда он сам станет фельдмаршалом. Вот тогда, в канун Бородинской битвы, я, возможно, и рискну предложить ему военные разработки своего времени. А пока остановимся на бинокле, сказал я себе. Невинная вроде бы технология. Однако даст первые преимущества. Так и поступил. Вспомнил строение корпуса. Нашел подходящие линзы, а вместе с ними и двух умельцев на все руки. Вместо пластиковой оболочки применили тот материал, из которого изготавливались подзорные трубы. По сути, я просто соединил несколько линз, придав им форму двух окуляров. Теперь можно было осматривать местность двумя глазами. Преподнес разработку хозяину. По этому поводу он пошутил:
— У меня-то и один глаз не приспособлен к трубе. А ты сразу на два глаза сделал.
Этого я не учел. Сконфузился. Действительно, как это я дал маху, совершенно не приняв во внимание его ранение?
— Ничего, Гришка! — похлопал он по плечу. — Вещь очень полезная. Даже весьма. Не знал, что ты у меня обладаешь такими учеными знаниями. Отдадим на первых порах, хм-м… — он задумался, вертя в руках диковинный прибор, — отдадим… ну, хотя бы Александру Васильевичу. А я пока буду приспосабливаться. Выходит, ты у меня еще инженер? Сможешь и другое что-нибудь изобрести?
