— Вот тем более, сначала мне нужно поставить Говорухина на место. Если не выйдет, возьму вашу дуэль на себя. Наш Александр Васильевич сам остер на язык. Уверен — поймет.
Оставив меня под присмотром своего денщика, чтобы я не выкинул какую-нибудь непростительную глупость, Иван Ильич пробрался в гущу офицеров. Друга Кутузова всегда приветствовали с почтением. Многие поклонились, иные пожали руку. Со своего места мне было видно, как он подошел к майору, который сделал вид, что не заметил появления офицера. Стоял, небрежно разговаривая с кем-то из свиты. Когда Иван Ильич положил руку тому на плечо, он как бы от внезапности вздрогнул. Предложив отойти в сторону, Иван Ильич в резких словах что-то высказал майору. Тот ухмыльнулся. Издевательски отвесил поклон. Что-то ответил. И вновь отошел к офицерам. Возвращаясь ко мне, Ивана Ильич сжал кулаки. Лицо пылало от гнева.
— Плохо дело, Григорий, — выдохнул он с яростью, отослав денщика. — Я ему предложил перестать писать доносы на Кутузова. Остальные генералы меня не интересуют. Сказал ему, что уже всем известно, как он шпионит по чьей-то указке двора. В противном случае ты готов вызвать его на дуэль. А я представился ему как твой секундант. И знаешь, что этот мерзавец ответил?
Я мотнул головой. По губам мне не был виден из-за расстояния их разговор.
— Ответил, что донесет на тебя, если случится дуэль. Мол, это разлагает войска и противоречит приказам главнокомандующего.
Мы оба с презрением посмотрели на майора, но тот уже затерялся среди штабных писарей.
— Так что же делать, Иван Ильич? Штурм намечается, а этот проходимец может пальнуть мне в спину.
— Это уже моя забота, Григорий. Сделаем так: ты, как всегда присматривай за нашим Михаилом Илларионовичем, а я буду присматривать за тобой.
— А удастся ли в пылу боя? Штурм будет нелегким. Вы-то сами должны быть впереди своих солдат.
— Предупрежу денщика, ординарца и своего адъютанта. Считай, сразу три человека будут охранять твой тыл, — шутя, хлопнул он меня по плечу. — Поставлю им задачу, если увидят позади тебя Говорухина, не дать ему выстрелить. Секунд-майор сразу бросится в глаза, если будет штурмовать Измаил в числе задних рядов.
— А вы не знали, что при Очакове он вообще не участвовал в битве? Въехал в крепость в числе свиты Потемкина, когда Очаков был уже взят. Причем, самым последним из штаба. А орден за взятие получил.
— Знал и это. Еще знал, что ты наше знамя водрузил на минарет.
Мы проследовали к землянке. На том и решили. Михаил Илларионович ночевал у командующего. Ученье егерей кончилось поздно, а наутро Суворов решил поехать вместе с Кутузовым разведать Измаил с восточной стороны, где располагался кутузовский корпус. Оттуда нам предстояло идти на приступ в общем штурме турецкой крепости.
Сам Суворов жил в крохотной мазанке, которая чудом уцелела из всей разоренной дотла деревни. Поместить вторую постель в мазанке было негде, и Михаил Илларионович лег в палатке. Я постелил себе у его ног. В лагере он тоже спал на воздухе: с восточной стороны Измаила не было деревень, и врага можно было не опасаться. Я возил для него пуховик с теплым шелковым одеялом, но здесь пришлось спать по-суворовски — на охапке соломы, укрывшись шинелью.
Мне было не привыкать, хотя, признаться, ощутимо веяло холодом.
Когда чуть забрезжил рассвет, из мазанки послышался голос Суворова. Михаил Илларионович мгновенно проснулся. Я был уже на ногах. На дворе стоял холод. Сквозь легкий туман вся земля покрылась инеем: ночью морозило. Вставать из-под шинели все-таки не хотелось. Я бросил взгляд на хозяина. Михаил Илларионович лежал, облокотясь на руку, и смотрел сквозь отдернутый полог палатки на мазанку командующего.
— Э-эх, ухнем!
Из мазанки выскочил в одних туфлях Александр Васильевич. За ним — с ведром в руке и мохнатым полотенцем на плече угрюмый, всегда чем-то недовольный денщик Прохор. Мы часто оставались вдвоем, когда хозяева были чем-то заняты. Прохор был своего рода ангелом-хранителем Суворова. За хмурым денщиком скрывалась добрая душа. Он по-отечески опекал своего барина, никого не подпуская, когда тот отдыхал. Вестовой вынес к завалинке одежду и сапоги генерала. Александр Васильевич легко согнулся, и денщик, не торопясь, вылил на голову ведро воды. Тот выпрямился, встряхиваясь, подпрыгивая на одном месте, а Прохор неласково сунул ему полотенце.
Наблюдать за ними было холодно, но забавно. Не каждый день мне предоставлялась возможность увидеть своими глазами командующего в минуту его пробуждения. А он, что-то весело приговаривая, стал энергично растирать полотенцем лицо, поясницу, ноги. Бросив полотенце, стал бегать вокруг мазанки:
— Хорошо-то как! Э-эх, расея, матушка-царица! Погоним турок сегодня! А потом устроим жаркую баньку!
Михаил Илларионович знал, что Александр Васильевич считает баню лучшим средством против всех болезней. Сам завидовал Суворову, что тот может закаляться. Но сейчас, в это промозглое декабрьское утро, когда и без обливания сыро и зябко, видеть, как человек окатывается студеной водой, было не по себе даже мне — уроженцу грядущих веков.
Молодец Александр Васильевич! Говоря откровенно, я, как и мой хозяин, тоже не всегда приветствовал закалку по утрам. Живя в своем времени, я, по сути, занимался зарядкой каждый день. А здесь — смешно сказать — обленился до крайности. Точнее, наверное, просто времени не хватало. Ведь я оказался в гуще такого круговорота событий, что и пожелать некому. Но обязанности исполнял. Денщик подал Кутузову форму, а я зачитал последнюю сводку. Не надевая мундира, Михаил Илларионович, поеживаясь, вышел из палатки.
Лагерь еще спал. Над тлеющими кострами кое-где вился слабый дымок. Замерзшие часовые, засунув руки в рукава шинелей, приветствовали командира. Вдали, как горная гряда, высился Измаил.
* * *
Я подал хозяину собственноручно изготовленный эспандер. Когда несколько недель назад я ему преподнес эту дивную для него штуковину, он рассмеялся.
— Кроме приборов ты еще и спортивные снаряды можешь изготавливать, Гриша? Да ты у меня настоящий кладезь!
Помнится, я выкрутился тогда шуткой. Говоря откровенно, я уже несколько раз предлагал ему различные простейшие приспособления своего века. Кроме бинокля и эспандера, он уже имел у себя в арсенале незатейливые вещи обихода, которые были в употреблении моего времени. С высоты своих знаний я постепенно, медленно, но неуклонно, почти незаметно, пополнял своими «изобретениями» его коллекцию. Кроме этого, благодаря мне, войска Суворова и Кутузова были лучше оснащены теплой одеждой, обновленной обувью, подсумками, капюшонами, рукавицами и прочими необходимыми деталями. До оружия я пока не решался добираться. Те же унитарные патроны, даже если бы я «изобрел», опять же в кавычках, то где бы я их мог изготовлять?
А Кутузов меж тем выскочил с эспандером на мороз, присоединяясь к Суворову.
— Здравия желаю, Александр Васильевич!
— А-а, Мишенька! Здравствуй, дорогой. Сбрасывай все да обливайся!
— Нет, благодарствую, Александр Васильевич, я не умею!
— Наука невелика! — крикнул Суворов, пробегая мимо.
— Я уж лучше со своим спортивным снарядом. Вот, Гриша мне какой изготовил — полюбуйтесь!
Суворов на миг приостановился, бросил удивленный взгляд на меня. Вспомнил, очевидно, подаренный мною бинокль.
— Да у тебя адъютант, что ученый в академии! Мне бы такого. А то мои лентяи совсем от рук отбились. Вон, денщик Прохор, и тот норовит мне все время какую-нибудь гадость устроить. Я бегать по снегу хочу, а он мне валенки сует. Я хочу облиться студеной водой, а он мне шубой в лицо тычет!
Я мысленно рассмеялся. Кутузов стал ритмично приседать, растягивая эспандер на груди. Потом за спиной. Тела двух генералов отличались друг от друга. Суворов был сух, подтянут, худощав. Его сослуживец был полной противоположностью — упитан, со складками жира и уже рано опухающими ногами.
Прохор, денщик Суворова, подошел к Кутузову с ведром, кружкой, полотенцем — стал лить на руки воду, продолжая бурчать:
