— Попробую, Михайло Ларионыч, — скрыл я улыбку. Изобрести я смогу сотни вещей двадцатого века, ссылаясь на свою память. Вот только разработать их в техническом плане мне представлялось запутанным. Внешний вид того или иного оружия, прибора, предметов бытовой техники, я, положим, знал — помнил на вид. Но вот что внутри, какая начинка — тут нужны были специалисты узкого профиля. А я ведь просто мастер-станочник завода — там, в своем измерении. Скажем, предложи я Кутузову… ну, например, простейший автомат Калашникова — сколько из него можно было бы уложить неприятелей одной очередью! Сколько бы жизней русским солдатам сохранил один простой автомат. Другой вопрос — внешний вид я знал, но саму внутреннюю сборку не помнил. Это была одна из причин, по которым я не мог предложить Кутузову разработки двадцатого века. Повторюсь — внешний вид мне был знаком, а конструкцию я не знал. В общем, остановился пока на простейшем бинокле.
На мое удивление, Суворов обрадовался подарку. Долго осматривал местность в новый прибор.
По его приказу в придунайской степи был вырыт ров: почти такой же, как в Измаиле. Здесь каждую ночь оба полководца лично обучали войска, как штурмовать турецкую крепость. Учили забрасывать рвы фашинами, минировать, а затем по лестницам быстро карабкаться наверх. Там, на валу вместо турок стояли соломенные чучела. Их надо было колоть штыком, рубить саблей, попадать в мишень из ружья.
Генералы Суворова удивлялись: зачем самому командующему, почтенному человеку, заниматься таким бесполезным делом? Любой старый капрал мог показать, как надо влезать на стены!
— Добрейший сударь, — отвечал на это Суворов, — мне, прежде всего, важен солдат, который умеет в бою все: и на стены влезть, и штыком уколоть, и врага подстрелить.
Михаил Илларионович считал, что Суворов прав: вложить в это обучение столько задора мог только он один.
Я сверился со своими записями, которые тайком вел от хозяина.
Война с Турцией тянулась уже четвертый год. После падения Очакова турки были разбиты при Фокшанах и Рымнике. В обеих битвах участвовал и я в качестве все того же Григория Довлатова. Был всегда рядом с Кутузовым. Моя дуэль с Говорухиным откладывалась, так как ни он, ни я не побывали после Очакова в Петербурге. Говорухин и сейчас был где-то тут, рядом, в войсках. На глаза пока не попадался, но я знал по разговорам — секунд-майор все так же продолжает слать доносы в столицу.
А между тем у турок не хватало средств на войну, но они не хотели мириться. Султан надеялся на помощь европейских держав. Он велел казнить каждого защитника Измаила, если и эта сильная крепость сдастся русским. На Измаил в Порте очень надеялись. Константинополь видел в нем свой оплот на море. Он был удобно расположен — на возвышенности, спускающейся к Дунаю крутыми обрывами. Турки согнали к нему тысячи невольников, которые сделали семь бастионов с каменными башнями, вырыли ров. Часть рва была наполнена водой. Измаил имел двести орудий разных калибров. У его стен оказалась армия в сорок тысяч сабель, снабженная достаточным количеством продуктовых обозов.
Разгромив османцев и покончив с мелкими крепостями на Дунае, мы подошли к Измаилу. Здесь находились войска Суворова, Кутузова и флотилия Осипа де Рибаса. Наши армии обложили Измаил, ожидая, что турки, устрашенные когда-то сдачей Очакова, капитулируют. Но крепость была неприступна. Кроме того, опять приближалась зима. Солдаты, жившие под открытым небом, сильно страдали от холода. Недостаток провианта ощутимо сказывался на всевозможных болезнях. Восемь месяцев не получали жалованья. Стали скучать. Генералы решили: осаду крепости — снять.
В Петербург пошли доносы от Говорухина. Не знаю, в чьи руки они попали, но стало известно: Екатерина решила испробовать последнее средство — поручить штурм Измаила Суворову.
Недолго думая, рвясь, загоняя коней, Суворов прискакал к Измаилу. Вот тогда-то в русском лагере вновь ожило веселье. С приездом столь неординарного командира вернулась утраченная бодрость, вернулась вера в победу. Гренадеры, гусары, уланы, четыре недели окоченевшие в холоде, знали: этот полководец долго тянуть не станет.
На совете с Кутузовым, где я присутствовал в качестве стенографиста, они так и решил: брать Измаил, пока не грянула зима. Взять немедленно, но подготовиться к штурму как следует.
С этих пор Михаил Илларионович не жалел себя, не жалел трудов, спешил обучить, подготовить солдат к небывалому штурму.
Я находился подле него. Здесь, на учениях, он все изображал сам: показывал, как спутывать ноги внизу и как колоть турка в живот. Хоть и был немного тучноватым для своего возраста, он, тем не менее, старался показать себя прытким, как и Суворов. Не всегда выходило, но было забавно смотреть на его усердия. Потом я перед сном наливал ему таз горячей воды, и он парил ноги. Уже тогда они опухали — это я знал из истории. Сам же Суворов по вечерам несколько раз быстро и ловко влезал в темноте по шаткой лестнице на крутой вал. Кричал сверху:
— Ура! За Россию-матушку, братцы! — и колол шпагой чучела, изображавшие турок.
Мне было видно — Суворов в шестьдесят был легче и проворнее, чем Кутузов в сорок пять. Ну, что тут поделаешь… Каждому уготована своя судьба.
Пользуясь краткой передышкой, я подал Суворову бинокль. Окружавшие его генералы с изумлением смотрели, как он приставил к глазам диковинную вещицу. А он, между тем, минуту посушив у костра пропотевший мундир, снова сорвался: пошел ходить от одной группы солдат к другой — проверять отдыхающих.
— Спи-спи, не вставай. Солдату нужен сытый желудок и крепкий сон. Тогда победим.
Разговаривал, шутил, подбадривал.
Короткий отдых быстро закончился. Неугомонный генерал-аншеф вновь стал учить:
— Бросай фашины, спускайся в ров! Ставь лестницы. Помогай другу. Лети через стену на вал! Ударь в штыки, коли, гони, бери в плен!
В гуще офицеров я увидел ехидную улыбку Говорухина. Наконец ты мне попался, скрыл я улыбку. Он махнул мне рукой. Погрозил пистолетом? Тогда я готов. Не буду больше ждать, когда оба попадем в Петербург. Тем более намечается штурм, а этот подлец мог запросто выстрелить в спину.
Поправив для надежности шпагу, я решительно направился к нему.
Говорухин стоял неподалеку от генералов, лениво переговариваясь с каким-то молоденьким поручиком, словно нарочно стараясь казаться беззаботным. Но стоило мне подойти ближе, как он обернулся — и в его холодных, выцветших глазах я заметил то самое: вызов.
— Ну что, Довлатов? — прошипел он, чуть склонившись ко мне. — Всё ещё таишь обиду?
Я кивнул. В ответ он усмехнулся — и медленно, очень медленно, вытащил из-за пояса тонкий перчаточный кинжал.
— Тогда после учений. За амбарами. Без свидетелей. Или ты, может, передумал?
В этот момент Суворов закричал где-то позади:
— В рвы! Фашины на стены! Через полчаса пробный штурм!
Говорухин сунул кинжал за пояс, сжал мои пальцы в крепком, как кандалы, рукопожатии и исчез в толпе.
Я остался стоять, глядя ему вслед. Сердце колотилось. Где-то впереди начиналась генеральная репетиция великой атаки, но я знал: моя собственная битва тоже когда-то начнется. И закончится либо его смертью, либо моей.
Глава 8
— Погоди, — перехватив мой взгляд, остановил Иван Ильич. Я не сразу заметил, как он вдруг возник рядом. — Дай-ка сперва мне побеседовать с ним. Я видел вашу перестрелку глазами. Давно наблюдаю за этим майором. Мой денщик часто рассказывает, как Говорухин шлет доносчиков в столицу.
— Он на Михаила Илларионовича поклеп написал. И у палатки нашей подслушивал. Еще под Очаковым.
— Знаю и это, Григорий. Потому тебе не стоит спешить. Он наверняка предупредил своих ищеек. Будут ждать тебя из засады. Такой может и в спину стрельнуть.
— Я того же мнения, Иван Ильич. Но Суворов, как и Потемкин, не жалует в войсках дуэлей. Что же делать? Если его не остановить, он на моего хозяина еще столько доносов напишет, — развел я руками. — А вы же знаете, как может в пылу гнева Кутузов отозваться о бездарных правителях. Императрица не в счет, но вокруг нее полно прихлебателей. Многие имеют зуб, что он такой молодой, а уже генерал.
