Я дёрнулся под девичьим натиском, тряхнул головой.
Высвободился из Ксюшиного захвата и спросил:
— Что стряслось? Объясни толком. Что тебе нужно?
— Наташа полезла на крышу! — повторила Плотникова. — Я… боюсь!
Я взглянул на будильник, сказал:
— Зайцева? Она ведь только вечером вернётся. Ещё рано.
Ксюша всплеснула руками.
— Уже вернулась! — заверила она. — Я проснулась… а она сидит, плачет. Я спросила, что случилось. А она…
Плотникова всхлипнула и сообщила:
— Она… у неё такой взгляд был…
По Ксюшиному лицу скользнули слёзы.
— Я подошла к ней… она вскочила… выбежала из комнаты. Я пока надела халат, пока выскочила в коридор… Увидела: Наташка на пожарную лестницу вышла. Я побежала туда. А она…
Оксана шмыгнула носом и заявила:
— … А она уже на крыше была.
Плотникова скривила губы и жалобно заныла.
— Я высоты бою-уусь, — сообщила она. — Я сразу к вам побежала. Макси-и-им. Она та-а-ам.
Ксюша запрокинула голову, взглянула на потолок и прикрыла ладонью рот.
Две слезы сорвались с её подбородка и устремились к паркету.
Я произнёс:
— Ясно.
Натянул шорты и шлёпки. Пересёк комнату.
Шагнул в коридор и помчался к пожарной лестнице.
* * *
Зайцева сидела на коньке крыши — примерно в том самом месте, где я вчера орудовал пожарным рукавом. Не в том же — на три шага дальше. Я невольно отметил, что специально или нарочно Наташа разместилась точно над дверью в мою шестьсот восьмую комнату. Я неспешно зашагал по металлической поверхности крыши. Не делал резких движений. Не сразу, но всё же сообразил, почему лицо Зайцевой поначалу показалось мне странным: Наташа была без очков — без них я видел её редко. Зайцева прижала к груди прикрытые тканью халата колени. Замерла. Посмотрела прямо перед собой: на качавшуюся из стороны в сторону зелёную верхушку тополя.
Ветер не только раскачивал деревья, но и перебирал Наташины волосы, и подталкивал меня в спину. Я невольно поёжился. Пожалел, что не прихватил с собой футболку. Я не посмотрел на крыши соседних домов и на кланявшиеся ветру ветви — сосредоточил внимание на Зайцевой. Представил, что шагаю к ней по коридору общежития (по тому самому, который находился сейчас подо мной, этажом ниже). На ходу застегнул «молнию» на ширинке, почесал покрывшийся мурашками живот. Ветер и подъём на крышу окончательно пробудили меня. Но не развеяли сонливость. Я не удержался — зевнул. Наташа повернула в мою сторону лицо, близоруко сощурила глаза.
Я замер в трёх шагах от Зайцевой.
Поздоровался — Наташа равнодушно кивнула.
Указал рукой себе под ноги и поинтересовался:
— Не возражаешь, если я тут присяду?
Зайцева пожала плечами.
— Присядь, — едва слышно ответила она.
Я опустился на крышу — тёплую, согретую за день замершим сейчас у меня за спиной солнцем. Снова потёр живот и будто бы невзначай взглянул на Зайцеву. Подумал, что если наклонюсь влево, то дотянусь до Наташиного плеча. Вдохнул пропитанный букетом городских запахов воздух — аромат Наташиных духов в нём не почувствовал: духами от Наташи не пахло, как и поездом. Отметил, что у Зайцевой мокрые волосы на голове, как после душа. Наташа сидела неподвижно. Смотрела перед собой. Молчала. Я распрямил ноги, скользнул взглядом по деревьям. Прислушался к чириканью птиц — музыку и голос Игоря Николаева не услышал, посчитал это хорошим знаком.
— Рыдала? — спросил я.
Ответ не услышал. Он мне и не понадобился: правдивость моего предположения (и Ксюшиных слов) подтвердили покрасневшие Наташины глаза.
— Все мужики — козлы? — сказал я.
На этот раз Зайцева ответила (пусть и с задержкой):
— Только он.
Наташа вздохнула — её глаза влажно блеснули. По её щекам скользнули слёзы. Зайцева их будто бы не заметила: она по-прежнему смотрела прямо перед собой (словно там, в воздухе, зависли выполненные золотистым шрифтом подсказки игры).
— Поругались? — произнёс я.
Наташа дёрнула головой — едва заметно, точно на большее ей не хватило сил.
— Нет, — сказала она. — Мы расстались.
Тихие слова Зайцевой почти растворились в шелесте листвы.
Над нашими головами промчались (истошно чирикая) сброшенные ветром с ветвей тополя воробьи.
— Один мой хороший знакомый встречался с девчонкой, — сказал я. — Тогда он ещё учился в школе. Был в неё безумно влюблён. Они недолго были вместе: примерно полгода. Но для него тогда это был очень долгий срок. Это была его первая любовь. Та девчонка училась в его классе. Они за партой месте сидели. Потом она уехала. Поступила после девятого класса в… училище — в другом городе. Мой приятель тогда подумал: расстояние не помешает их отношениям. Ведь они же были «настоящими» — таким отношениям всё нипочём.
Я взглянул на Зайцеву — та меня будто бы не услышала.
Но я продолжил:
— Несколько раз мой приятель ездил к своей подруге. В тот, в другой город. Встречался там с ней. Поначалу это были очень приятные встречи. Такие, какие и должны быть после долгого расставания двух влюблённых друг в друга людей. Затем встречи изменились. Тогда мой приятель сам это не сразу заметил. Точнее, эмоции от тех встреч стали иными. Уже не столь яркими и радостными. Словно в них добавили горечи. В том, другом городе, он почувствовал себя ненужным. Затем он узнал, что его девчонка встречается с другим парнем.
Я дёрнул головой, усмехнулся.
Вспомнил, что у меня «тогда» тоже возникла идея залезть на крышу — как и много других глупых идей.
Взглянул на Зайцеву.
— Вот и он… теперь с другой, — произнесла Наташа.
Она судорожно вздохнула.
Слёзы упали на металл крыши, оставили там тёмные пятна.
— Это он такое сказал? — спросил я.
Зайцева дёрнула головой, ответила:
— Нет. Он… потом признался. Когда я его нашла. Это она мне рассказала. Та, другая.
Наташа запахнула на груди халат, словно замёрзла.
Посмотрела перед собой: на деревья.
— Я сразу почувствовала: что-то не так, — сказала она. — Когда посмотрела ему в глаза. Поняла, что она меня не обманула. Сердцем это почувствовала. Но сначала я ей не поверила. Хотела поверить ему. А он… Мне показалась: он не обрадовался моему приезду. Я сперва подумала: он ждал меня в другое время. Обманывала себя. Не поняла сразу, что он… меня совсем не ждал.
Зайцева покачала головой.
Я увидел, что Наташа скривила губы — то была не улыбка.
Наташины глаза блеснули — по щеке снова побежала слеза.
— Он не прислал мне на день рождения телеграмму, — сказала Зайцева. — Я даже открытку от него не получила. Я не расстроилась. Почти. Решила, что он правильно сделал. Он ведь умный. Зачем тратить деньги, если мы скоро увидимся? Я ведь сама ему пообещала, что приеду. Говорила, что праздновать без него не хочу. А он… он о моём дне рождения даже не вспомнил.
Наташа покачала головой.
В подробностях, которыми ранила сама себя, она неспешно пересказала мне события своей поездки в Санкт-Петербург. Начала с того, как приехала на Московский вокзал. Там её никто не встретил, хотя эту поездку Наташа запланировала давно и говорила о ней своему жениху (теперь уже бывшему). Зайцева описала, как добралась до общежития и как отыскала там нужную комнату: его комнату. Её не открыли. Наташа призналась мне, что поначалу испугалась. Решила, что с её парнем случилось несчастье. Она стучалась в комнаты его соседей, задавала вопросы. Игнорировала те ухмылки, с которыми студенты отвечали на её слова.
Расспросы и ответы привели Наташу в комнату, где жили студентки из Костомукши. Точнее, там проживали первокурсницы. Своего парня она там не отыскала. Но её появление удивило девчонок. Особенно одну: ту, которая ей не поверила, обозвала её лгуньей. Та девица нагло заявила, что встречается с Наташиным парнем: уже две недели. Наташа вежливо пояснила, что девица её неправильно поняла. Снова назвала фамилию и имя своего парня и даже показала его фотографию: она давно уже носила его фото с собой под обложкой паспорта. Получила от девицы агрессивный ответ, выслушала обвинения в клевете.
