Дошёл до лестницы — Ксюша рванула мне навстречу и спросила:
— Как она? Что случилось?
— Всё нормально. Будет. Я прослежу.
Посмотрел поверх Ксюшиного плеча на Мичурина и на Дроздова.
Сказал:
— Парни, у вас десять минут на сборы. Потом чтобы я вас в нашей комнате до утра не видел.
— В каком смысле? — спросил Василий.
— В прямом, — ответил я. — Выметайтесь. Вы мне тут до завтра не нужны.
Взглянул на Дроздова и сказал:
— Вы не маленькие. Не пропадёте. Перекантуетесь где-нибудь.
Колян кивнул.
— Понял.
Василий стрельнул взглядом в Ксюшу и будто бы нехотя сказал:
— Ладно, Макс. Не вопрос.
* * *
Принтер пожужжал — распечатал вторую главу. Текст на бумаге выглядел иначе, чем на экране монитора. Я сообщил Наташе, что первая глава книги осталась в моей комнате; повёл Зайцеву туда.
Мичурина и Дроздова мы в шестьсот восьмой комнате не застали. Не увидели мы их и рядом с перилами у лестницы (хотя там ещё клубился табачный дым) — Вася и Колян выполнили мои указания.
Я закрыл на замок дверь. Положил на стол пока ещё тонкую картонную папку с первой главой. Наташа тут же заглянула в неё и упустила момент, когда я достал из тумбочки запечатанную литровую бутылку.
Зайцева подняла глаза, удивлённо моргнула.
Указала на бутылку и спросила:
— Максим, что это? Водка? Зачем?
— Это лекарство, — ответил я. — Нам оно сейчас необходимо. Нервы лечить будем.
Глава 13
Через приоткрытую форточку в комнату проникали звуки птичьего чириканья и приглушённых расстоянием человеческих голосов (около лавки у входа в общежитие собралась шумная компания студентов). Я стоял рядом со своей кроватью у окна, скрестив на груди руки. Смотрел на листву деревьев за окном. Прислушивался к тому, как тикал будильник на тумбочке у меня за спиной; и как изредка шуршала листами бумаги Наташа Зайцева — она складывала листы с прочитанным текстом в отдельную кучку, которая за прошедшие с начала Наташиного чтения полчаса заметно увеличилась (я изредка бросал на эту кучку взгляд — следил за её ростом).
Наташины слова не застали меня врасплох: пару минут назад я заметил, когда Зайцева приступила к чтению последней страницы второй главы.
Наташа пошелестела бумагой и произнесла:
— Я всё. Дочитала.
Я обернулся.
Зайцева сняла очки, потёрла руками уставшие от чтения глаза.
— Что скажешь? — спросил я.
Наташа подняла на меня взгляд, сощурилась и покачала головой.
— Максим, это… ужасно.
Я улыбнулся и сказал:
— Хорошее начало отзыва. Обнадёживающее.
Зайцева вздохнула.
— Максим, я…
— Стоп! — скомандовал я.
Наташа замолчала.
— Подожди немного, — попросил я.
Убрал со стола папку и бумаги (переложил их на кровать Мичурина). Вернул на столешницу бутылку (на время Наташиного чтения убрала её в морозилку). Расставил вокруг бутылки тарелки с закусками — разложил на них едва ли не всю найденную в холодильнике еду. Установил на стол открытые консервные банки со шпротами и с сардиной (вдохнул запах масла и пряностей). Наташа повертела головой: проследила за моими манипуляциями. Я уже выяснил, что сегодня она не ела: ни в Питере, ни в поезде, ни уже здесь, в Москве. Звякнул чисто вымытыми стаканами (на всякий случай убедился, что в тех никто не поселился). Тут же их наполовину заполнил.
Наташа вскинула руку и заявила:
— Максим, нет! Я пить не буду.
— Надо, Наташа, — сказал я. — Представь, что это прописанное доктором лекарство. Оно нам подлечит нервишки. Чтобы мы оба успокоились и настроились на общую волну. Выпьем… для взаимопонимания, так сказать. По чуть-чуть.
Большим и указательным пальцем левой руки я продемонстрировал примерный размер этого «чуть-чуть». Он оказался в полтора раза меньше, чем уровень жидкости в стаканах.
Наташа это заметила — нахмурилась, надела очки.
Я сдвинул ближе к Зайцевой один из стаканов и посоветовал:
— Ты, главное, закусывай хорошо. Закуска сейчас самое главное. Чтобы лекарство стало успокоительным, а не снотворным. Рыбку вон возьми. Или колбасу. Тот жёлтый сыр неплох. Я его вчера попробовал. Масло сливочное на хлеб намажь.
Зайцева тряхнула головой.
— Максим, я вообще не пью…
— Мы будем не пить, а лечиться, — заверил я. — В школу сегодня не пойдём. Родители нас сейчас не увидят. Так что не дрейфь. Пальцы-то у тебя… вон, погляди… дрожат. Надо это дело исправить. Чтобы враги о наших слабостях не догадались.
Я взял из тарелки кусок батона, наспех смазал его маслом, украсил сыром и колбасой.
Наташа приняла из моих рук бутерброд, а затем и стакан.
Я отсалютовал стаканом и сказал:
— Первую пьём до дна. Давай.
— Максим, нет…
— Пей уже и не спорь! — сказал я. — Мы сейчас о литературе говорим. А не пререкаемся. Ну?
Я показал Наташе пример.
Стукнул опустевшей тарой о стол. Придержал Наташин стакан пальцем за донышко, чтобы Зайцева не убрала его от лица раньше времени. Увидел Наташин ошарашенный взгляд.
Скомандовал:
— Закусывай!
Наколол на вилку кусок скумбрии и сунул его Зайцевой в рот.
Наташа прожевала. Затем выдохнула и стёрла с глаз слёзы.
— Вот и молодец, — похвалил я. — Вот и умница.
Я за три секунды проглотил две маленькие пропитанные маслом копчёные рыбки. Прижал ладони к столу, встретился взглядом с Наташиными глазами. Отметил, что у Зайцевой на скулах и на щеках вспыхнул румянец.
Сказал:
— Всё. Рассказывай. Я готов. Что тебя в моей книге так ужаснуло?
Наташа растерянно моргнула. Но всё же настроилась на новую волну.
Она укоризненно покачала головой и сообщила:
— Максим. Я никогда не видела, чтобы взрослый человек допускал столько орфографических и пунктуационных ошибок. Это…
Наташа указала рукой на кровать, где лежали распечатанные главы.
— … Мне показалось, что этот текст написал школьник, двоечник, — сказала она. — Там же ошибка на ошибке и ошибку погоняет! Максим! Как ты умудрился написать так безграмотно? Я сейчас не говорю о содержании текста. Его содержание мне, к слову, понравилось. Но исполнение просто ужасное! Там нет ни одной строки, где бы я не нашла ошибку или опечатку. А как ты расставил запятые⁈ У меня сложилось ощущение, что ты их просто швырнул в текст — они встали туда, куда случайно приземлились.
Я усмехнулся, махнул рукой и ответил:
— Фиг с ними, с запятыми. Орфография и пунктуация — это забота корректоров. Я потому и сделал за ночь двадцать тысяч знаков: не отвлекался на ерунду. Иначе бы погряз в редактировании и в поисках нужных правил. Помнишь, как говорил Кинг? Первый черновик не предназначен для чужих глаз. В нём мы записываем историю. Как можно быстрее, чтобы та не прокисла и не протухла. В первом черновике важно содержание, а не оформление. Ты мне лучше об этом содержании скажи. Как оно тебе?
Зайцева кивнула.
— Интересно, — сказала она.
Я вскинул руки и заявил:
— Ты меня не поняла. Интересно или интересно — это решит для себя каждый читатель, самостоятельно. Это вкусовщина. Я тебя не об этом спросил. Меня интересует взгляд опытного писателя на мой текст. Хочу, что бы ты ткнула меня носом в те моменты, которые тебе показались плохо проработанными или вообще плохими. Я имею в виду: стиль и прочие писательские заморочки. Что ты скажешь о… длине предложений и о величине абзацев? О всяких там… экспозициях, о прорисовке персонажей, о…
Я сделал паузу: задумался.
Почувствовал, что «лекарство» на меня уже подействовало.
— Скажешь тоже… опытный писатель, — произнесла Зайцева.
Её глаза блеснули, мочки Наташиных ушей чуть припухли и потемнели.
— Ты сочиняешь истории не первый день и даже не первый месяц, — напомнил я. — У тебя есть несколько публикаций. Плохие тексты в газетах и в журналах бы не напечатали. Это значит, что ты выполняешь работу профессионально. Мне есть чему у тебя поучиться. Потому что я ничего сложнее сообщений в телеге… то есть, длиннее коротких записочек давно не писал — со времён школьных сочинений, которые чаще всего списывал. Вот эти две главы по количеству знаков больше всех моих школьных сочинений вместе взятых.
