— Может… она лучше целуется?
Наташа замерла, в ожидании моего ответа.
Я развёл руками и сказал:
— Понятия не имею. Ни разу с ней не целовался. Честное слово.
— А с другими девчонками? Целовался?
Наташа не сводила с меня глаз.
Я кивнул.
— Бывало.
— Было такое, что девчонка целовалась отвратительно? — спросила Зайцева.
— Конечно.
— Ты ей об этом сказал?
— Нет, конечно.
— Почему?
Наташа указала на меня стаканом.
Я усмехнулся.
— Она бы расстроилась.
— Но ты же её всё равно бросил?
Я покачал оттопыренным вверх указательным пальцем.
Уточнил:
— Не бросил. Просто… не стал с ней встречаться.
— Она так и не узнала… почему это случилось?
— Ну… то была не единственная причина, — ответил я.
Наташа выпрямила спину, словно по команде «смирно». Снова отхлебнула из стакана, будто пила воду — не поморщилась. Сощурила глаза и посмотрела поверх моего плеча на окно.
— Вот вы какие… мальчишки, — произнесла она. — Молчаливые.
Наташа снова сфокусировала взгляд на моём лице и спросила:
— Как ты понял, что она целовалась плохо? Что она сделала не так?
Зайцева чуть склонила на бок голову.
Я пожал плечами.
— Хорошие или плохие поцелуи — это понятие относительное. Вкусовщина. Так же, как и книги. Они лично тебе либо нравятся, либо нет. Могут быть скучными или неприятными. Но опять же — для тебя.
— Та девчонка целовалась скучно или неприятно? — спросила Зайцева.
Я не заметил в Наташиных словах иронию.
Задумался.
— То был… неприятный поцелуй, — сообщил я. — Мне он совершенно не понравился. Я тогда сразу понял, что повторение не хочу.
— Но были и такие поцелуи, от которых у тебя срывало крышу? — спросила Зайцева.
Я хмыкнул и заверил:
— Крышу от поцелуев мне никогда не срывало.
— Что, ни один поцелуй не понравился?
Наташа недоверчиво повела бровями.
— Ну, почему же, — ответил я. — Были и неплохие. Так сказать… приятные и нескучные.
— Хм…
Зайцева заглянула в свой стакан, затем решительно опустошила его двумя большими глотками. Откашлялась. Тыльной стороной ладони провела по губам.
Посмотрела на меня и сказала:
— Максим, я, знаешь, о чем подумала?
Я покачал головой.
— Может, я тоже целуюсь скучно и неприятно? — спросила Зайцева. — Может… он не сразу это понял? Не с чем было сравнить. Но сообразил, когда случайно поцеловался с той девицей. Поэтому он меня и бросил? Я плохо целуюсь?
Наташа поставила стакан на столешницу.
Шмыгнула носом и сказала:
— Может ведь такое быть? Да?
Наташа склонилась над столешницей, точно попыталась лучше рассмотреть моё лицо.
Я выиграл себе время на обдумывание ответа поеданием задержавшегося на тарелке куска уже посохшей колбасы.
Зайцева настойчиво переспросила:
— Максим, такое может быть? Скажи.
— Может, конечно, — ответил я. — Но маловероятно.
— Может, — повторила Наташа. — Я так и подумала.
Она заглянула в свой стакан. Самостоятельно плеснула в него из бутылки «лекарство» и тут же выпила налитое: залпом.
Покачала головой.
Решительно посмотрела мне в глаза и заявила:
— Я должна знать точно! На будущее. Чтобы…
Наташа не договорила, вздохнула.
— Максим, — сказала она, — ты мне поможешь? Пожалуйста.
Я дёрнул плечами.
— Не вопрос. Что тебе от меня нужно?
Положил вилку на блюдце.
— Нужно, что бы ты меня поцеловал, — сказала Зайцева.
— Ты серьёзно?
Я не сдержал улыбку.
Наташа потрясла головой.
— Я… не так выразилась, — сказала она. — Нет. Это я тебя поцелую. Если ты разрешишь. А ты, Максим, мне ответишь: насколько это будет скучно и неприятно. Для меня это важно! Очень! Поможешь?
Зайцева склонилась над столом, накрыла тёплой ладонью мою руку.
Приблизила глаза к моему лицу и сказала:
— Максим, пожалуйста. Мне срочно необходима твоя консультация. Как профессионала. Ведь у тебя наверняка было много девчонок. Ты целовался тысячу раз! Больше мне обратиться не к кому.
Я посмотрел на крохотную родинку, которая притаилась у Зайцевой над верхней губой — раньше я её не замечал.
Наташа жалобно изогнула губы и повторила:
— Максим, пожалуйста!
Я почувствовал: ирония будет сейчас некстати. Закусил губу — скрыл усмешку. Кивнул.
Ответил:
— Ладно. Давай протестирую. Только… сразу договоримся, Наташа: без обид. Врать я не стану. Что подумаю, то и скажу. Согласна?
— Конечно! — воскликнула Зайцева.
Она радостно вскочила из-за стола, едва не опрокинула стул. Шагнула ко мне, но тут же замерла в нерешительности. Взяла со стола очки… повертела их в руке и положила обратно на столешницу. Поправила на груди халат. Посмотрела на моё лицо, близоруко сощурилась. Я заметил, что Наташа покачнулась, но устояла на ногах.
Зайцева решительно сжала кулаки и предложила:
— Максим, давай… сделаем это стоя? Так у меня лучше получится. Я уверена.
Она чуть расставила ноги, словно остановилась на палубе во время качки. Нервно облизнула губы.
— Здравая мысль, — ответил я. — Мне она нравится. Стоя.
Я встал, отсалютовал Наташе стаканом и сказал:
— За здрава…во…мыслие!
Глава 14
Зайцева проснулась по сигналу будильника. Я почувствовал, как она пошевелилась. В щель между веками понаблюдал за тем, как Наташа подняла голову и огляделась. Закрыл глаза, когда Зайцева взглянула на меня. Всхрапнул, засопел. Скрипнули пружины кровати — Наташа высвободилась из моих объятий и встала с кровати. Я услышал, как скрипнул паркет. Подглядел, как Зайцева надела наверняка ещё влажный халат. Снова закрыл глаза, когда Наташа отыскала на столе очки. Почувствовал на себе пристальный Наташин взгляд. Увидел сквозь ресницы, как Зайцева замерла около зеркала и ощупала свои губы. Хорошо представил, что именно она сейчас разглядывала. Потому что Наташины губы опухли ещё ночью — я обратил на это внимание, когда прятал таз.
Стиснул зубы, сдержал улыбку.
Щёлкнул замок, тихо простонали дверные петли.
Я соскочил с кровати и метнулся к двери. Поднёс к ней ухо и прислушался. Поначалу различил лишь гулкую пульсацию в висках. Потом услышал и торопливые Наташины шаги — эти звуки отдалялись в направлении шестьсот тринадцатой комнаты. Шаги стихли — хлопнула дверь. А вот пульсация не исчезла. Я прижал к вискам ладони, увидел в зеркале своё ухмылявшееся сейчас отражение. Невольно отметил, что выглядел посвежее, чем Зайцева. Сам себе напомнил, что я и «лекарства» принял вчера поменьше: сбавил обороты, когда оно подействовало (не на меня — на Наташу). Но всё же почувствовал сухость во рту. Я выпил кружку воды, неспешно расставил на полке вымытую мной четыре часа назад посуду. Услышал, как в коридоре снова хлопнула дверь. Различил шарканье шагов.
Выжидающе замер у стола.
В комнату вошёл Мичурин — он остановился у порога и настороженно огляделся.
— Проходи, Василий, не стесняйся, — сказал я. — Будь, как дома.
Мичурин кивнул.
— Наташка вернулась, — сказал он. — Прогнала меня. Я спал сегодня на её кровати.
Мичурин заметил стоявшую около мусорной корзины бутылку и ухмыльнулся.
— Неплохо вы вчера посидели, — сказал он. — Вдвоём.
Василий заметил лежавшие на его кровати бумаги. Перевёл взгляд на брюки Дроздова, которые по-прежнему лежали поверх Колиного покрывала. Взглянул на мою смятую постель.
Спросил:
— Макс, так вы это… с Наташкой вместе теперь, что ли?
Мичурин дёрнул головой — отбросил с глаз чёлку.
— Мы не трахались сегодня ночью, — сказал я, — если ты на это намекаешь. Наклюкались вчера конкретно — это да. Утопили все её мысли о том придурке из Питера. Потом Зайцева полночи кричала в таз.
Я покачал головой.
— До утра присматривал за ней одним глазом. На всякий случай. Сам ещё не протрезвел полностью.
