Я кивнул в сторону Васиной кровати.
Наташа смущённо опустила взгляд, повела плечом.
— Ну, если с этой точки зрения… — произнесла она.
— С этой, — подтвердил я. — Рази моё сердце иглой профессиональной критики. Не стесняйся.
Уже во второй раз за сегодняшний день я увидел на Наташиных щеках ямочки.
Зайцева тряхнула головой и сказала:
— Ладно. Тогда слушай. Я считаю, что…
* * *
— … Костяк любого предложения, — сказала Зайцева, — это подлежащее и сказуемое. Бывают неполные предложения. Это те, в которых пропущен один или несколько членов. Но… Максим. Предложения не рубят на куски просто по желанию автора! Это неправильно! Это не часть авторского стиля. Это… это настоящий бардак в тексте! Вот, смотри.
Наташа поправила очки. Взяла в руки лист с текстом из второй главы, пробежалась по нему взглядом. Произнесла: «Ага!». Плотно сжала губы, подобно строгому учителю. Подняла на меня глаза и ткнула в страницу пальцем.
— Вот, погляди, как ты написал, — произнесла Зайцева.
Она посмотрела в текст и прочла вслух:
— В склепе пахло мокрыми камнями. И плесенью.
Наташа шумно вздохнула, покачала головой.
Взглянула на меня и заявила:
— Максим, это неправильно! Так не пишут! Ты просто взял… и разорвал предложение. Это… это… ужасно! Что это за предложение: «И плесенью»? Почему ты раскромсал предложение на клочки? Правильно было бы сказать: «В склепе пахло мокрыми камнями и плесенью». Слышишь, как хорошо звучит? Без этой точки, и даже без запятой. Понимаешь?
— Короткие предложения лучше звучат, — возразил я. — Они меняют ритм…
— Они выглядят ужасно! — заверила Наташа.
Она потрясла над столом листом бумаги.
— Правда, так считаешь?
Я посмотрел с прятавшиеся за линзами очков Наташины глаза. С ловкостью профессионального бармена плеснул в стаканы «лекарство». Отметил, что теперь уже точно бутылка опустела больше, чем наполовину.
Сдвинул один из стаканов в Наташину сторону.
Зайцева опустила на него взгляд и неуверенно произнесла:
— Максим, я больше не буду…
Я прикоснулся своим стаканом к Наташиному и произнёс:
— Выпьем за Великую русскую литературу. Однажды и мы с тобой станем её частью. Если будем усердно трудиться, следить за стилем письма, не рвать предложения на клочки и выучим правила русского языка.
Зайцева моргнула, и заявила:
— Я правила знаю…
— Тогда ты уже на шаг ближе к нашей общей цели, чем я. Нет, на два шага ближе!
— Правда?
Наташа пьяно улыбнулась.
Я взглянул на ямочки, которые появились на Наташиных щеках. Поймал себя на желании прикоснуться к ним пальцем. Чтобы понять, каковы они на ощупь.
— Конечно, правда! — заверил я. — Однажды и твои книги станут классикой. Наши потомки поставят их на одну полку с сочинениями Пушкина, Гоголя, Достоевского, Набокова…
Зайцева капризно скривила губы.
— Набоков мне не нравится!
— Тогда Набокова мы туда не поставим. Заменим его романы на книги Лермонтова. Как тебе Лермонтов?
Наташа тряхнула головой.
— Лермонтов… хорошо, — сказала она.
Чуть покачнулась.
Встретилась взглядом с моими глазами и виновато улыбнулась.
— Решено, — сказал я. — Набокова заменим Лермонтовым.
Я отсалютовал Наташе стаканом и произнёс:
— За Великую русскую литературу!
— Без Набокова, — уточнила Наташа. — Его «Лолита» — мерзость.
— Нафиг Набокова, — согласился я. — «Лолиту» — в печку.
— В печку! — повторила Зайцева.
Она взяла в руку стакан и с серьёзным видом сказала:
— За нашу литературу!
* * *
— … Свою первую книгу я сразу же отправлю маме, — сказала Наташа. — Сделаю в ней дарственную надпись, короткую: «Маме от дочери. С любовью». Один экземпляр поставлю у нас в комнате. На самом видном месте. Чтобы девчонки на него постоянно смотрели. Старцева и Лесонен. Чтобы поняли: это они странные и «прибабахнутые», а не я. «Прибабахнутая». Ненавижу это слово!
Наташа нахмурилась.
В стёклах её очков отразилась светившаяся под потолком лампочка.
— Что значит, прибабахнутая? — поинтересовался я.
Подцепил вилкой копчёную рыбку из консервной банки, отправил её в рот.
Зайцева нервно дёрнула плечами.
— Сам у них спроси. У своих нынешних одногруппников. Они меня ещё в школе так называли. Другие одноклассники — тоже. За спиной. Я знаю. А ещё: «тормознутая». Как будто я умственно отсталая. Хотя я просто часто была задумчивой. Потому что придумывала сюжеты рассказов. Идеи иногда приходили неожиданно. Я просто их обдумывала! Но разве они такое поймут?
— Не поймут, — сказал я.
Покачал головой.
Наташа шмыгнула носом.
— Наверное… я, действительно, «прибабахнутая», — сказала она. — Потому что он меня тоже бросил.
За линзами очков блеснули слёзы. Они резво выкатились из глаз. Наперегонки побежали по Наташиным раскрасневшимся щекам. Зайцева положила очки на стол, шмыгнула носом. Достала из кармана халата два белых носовых платка. В один платок она высморкалась — другим вытерла слёзы. Я разлил по стаканам остатки «лекарства», поставил пустую бутылку на пол около ножки стола. Протянул Наташе стакан. Та будто бы автоматически приняла его из моих рук, всхлипнула.
— За взаимопонимание, — сказал я.
— Мы за него уже пили.
— Это важная вещь. Можно выпить за неё и второй раз.
Зайцева вздохнула и ответила:
— Ладно.
* * *
— … Он был умным и добрым, — говорила Наташа. — Красивым. В школе учился хорошо. Медали получал на лыжных гонках. У него дома знаешь сколько медалей? Несколько десятков! И кубки всякие. Он их на полке расставил над письменным столом — я видела. Наверное, и в Питер их с собой потом увёз. Хвастался, наверное, перед девчонками.
Наташа заглянула в стакан, сощурилась. Вскинула брови. Словно удивилась, что её стакан всё ещё пуст.
Я исправил это недоразумение.
Зайцева кивнула и сказала:
— Он мне сразу понравился. Высокий, стройный. Почти такого же роста, как и ты, Максим. У него тогда были такие забавные кучеряшки на висках. Как у барашка. Мы с ним потанцевали. Он погладил меня по спине, пошептал всякие глупости. Теперь он эти глупости шепчет другой девчонке. Рассказывает, какая она умница и красавица. Чем она лучше меня?
Зайцева вскинула на меня взгляд. Я дернул ногой — уронил стоявшую на полу бутылку. Та покатилась под мою кровать, уткнулась в стоявшую там сумку. Я краем глаза увидел своё отражение в оконном стекле. Только сейчас заметил, что за окном уже стемнело. Птицы замолчали — им на смену пришли голоса студентов и бренчание гитары.
— Максим, почему он выбрал её, а не меня? — спросила Наташа.
Она встряхнула стакан, едва не расплескала на столешницу его содержимое.
Зайцева нахмурилась и сказала:
— Чем она лучше меня?
Наташа решительно покачала головой.
— Она не красавица. Я знаю, какие девчонки вам нравятся. Та барышня совсем не такая. Совершенно точно. Она… она…
Зайцева взглянула поверх моей головы, точно в поисках подсказки. Щёлкнула пальцем.
— … Она… невзрачная. Такая… самая обыкновенная.
Наташа пожала плечами.
Опустила взгляд на моё лицо и сообщила:
— Я сегодня в поезде думала: чем она лучше? Почему он выбрал её, а не меня? Просто потому что она была рядом? Я ведь тоже приехала! Сразу же, как только смогла. Мы не виделись две недели. Я бы приезжала часто. Устроилась бы на работу, чтобы тратить деньги на билеты. Продавцом на рынке. Или официанткой. Я ведь говорила об этом. Ему. Почему он немножко не потерпел? Чем она его завлекла? Я бы потом в Питер перевелась — уговорила бы маму… и отчима, наверное.
Наташа задумчиво взглянула на столешницу. Сделала глоток из стакана, брезгливо скривила губы.
— Он ведь меня любил. Раньше. Я точно знаю.
Зайцева покачала головой.
Снова вскинула на меня глаза и спросила:
