Только один человек продолжал плести интриги — драгоман Спирос. Кутузов относился к нему как к комару: не хлопал, но морщился. Однажды сказал мне в саду:
— Этот грек хуже чумы. Гибкий, скользкий. Но… с такими надо не спорить, а переигрывать. Забудем о нем.
А мне чем-то Спирос напоминал Говорухина. Тот тоже любил строить козни. И тоже являлся неким злым ангелом, преследующим меня с момента попадания в тело Довлатова. Чуял ли Спирос так как чуял это Говорухин? Так или иначе, вплоть до нашего отбытия в Россию этот грек мне больше не попался на глаза. Говорили, что его где-то утопили в порту, сбросив с пирса под весла. Достойная смерть интригану. А с Говорухиным и Дубининым мне предстояло еще встретиться.
Слухи доходили до Петербурга. Англичане с французами пытались склонить Турцию к повышению тарифа, ограничить русскую торговлю. Но из Петербурга пришел решительный указ: «Никаких уступок». Кутузов передал его Порте. Ответа не последовало.
— Молчание есть согласие, — сказал он. — Сами понимают, что рано бодаться. Ушаков стоит в Севастополе, Суворов — в готовности.
Тогда Кутузов предложил разрешить перегрузку русских товаров на турецкие суда — по-тихому. Султан согласился. Было решено не оглашать. Но суть была ясна: Россия одержала дипломатическую победу.
— Все, что могли — сделали, — подытожил Кутузов. — Остальное пусть докладывает Кочубей.
Кочубей прибыл в начале февраля 1794 года. Молодой, образованный, с лицом ученого и голосом провинциала, он был рад сменить камер-юнкерскую скуку на турецкую суету. Кутузов ввел его в курс дел за два вечера. Показал, кто есть кто.
— Вот рейс-эфенди, — сказал он. — Он против войны, боится потерять место.
— А визирь?
— Его бойся больше всех. Он улыбается, но подсыпает стекло в суп.
Кочубей все записывал в тетрадку. Наутро он уже говорил, что готов продолжать курс, заложенный предшественником. Я с радостью и каким-то даже восторгам передал свои дела его заместителю. Оба, что новый посол, что его адъютант, были молоды, горячи, скоры на руку. Помощник сразу схватил суть, пожав мне на прощанье руку.
— Дело за вами. А я — домой, — с облегчением сказал Кутузов новой делегации. — Петербург ждет нас, правда, Гриша?
Как никогда он был прав. Мне осточертел этот Восток с его гаремами, ишаками, запахами ладана. Душа рвалась домой. В Россию.
При таких мыслях я даже рассмеялся. «Домой» в моих словах означало Петербург. Не мой век, не мое реальное время, где осталась прежняя жизнь, работа, друзья. Где остались дочурка с супругой. А вот, поди ж ты! Домой, это значит в Петербург времен Екатерины Великой. Кому сказать — засмеют. Да и кому говорить-то? В теле адъютанта Довлатова я уже полностью сросся с его душой, с его сущностью. Даже Прасковья вспоминалась мне чаще, чем милая моему сердцу жена.
Парадокс, да и только…
Прощание с Портой было почти будничным. Министры выслали вежливые письма, султан передал шаль для императрицы, Рашид-эфенди сказал:
— Да пребудет ваш путь прям, как тень от шпиля в полдень.
Мы отплывали на русском торговом судне под нейтральным флагом. Ветер был ровный. Сопровождал нас лишь один турецкий фрегат — как жест уважения. На рассвете, уже в море, Кутузов стоял на палубе, глядя, как за кормой тает Стамбул. Его лицо было спокойно.
— Впереди весна, — сказал он. — Петербург ждет. А там, глядишь, и новая служба.
Иван Ильич, стоя рядом на палубе, повернулся ко мне, тихо добавив, чтобы не слышал Кутузов:
— Вот только… Говорухин. Ты думаешь, он забудет?
Я пожал плечами. Секунд-майор не выходил у меня из головы последние несколько дней. И чем ближе наш путь продвигался к столице, тем больше нарастало у меня напряжение.
— Что ж, — кивнул Иван Ильич. — В таком случае — пусть заряжают свои пистолеты. А мы приготовим свои.
И пошел вниз — переодеться к ужину.
* * *
Следующим утром я поднялся на капитанский мостик. Небо было чистое, белые чайки скользили в высоте, поднимаясь и падая над спокойной гладью. Михаил Илларионович уже стоял на палубе, в походном плаще, без знаков отличия. Только трость и повязка на незрячем глазу — все напоминало не великого дипломата, а уставшего, но довольного отца семейства, возвращающегося домой. Там любимые забавы. Там жена, дети, кратковременный отдых.
— Ты чего там застыл, как мачта? — спросил он, щурясь от ветра.
— Глядим, Михаил Илларионович. Запоминаем.
— Запоминать надо не то, что видно, а то, что не успели сказать, — буркнул он и отвернулся к морю.
Пока судно шло по ветр, мы спустились в каюту, простую, с одной койкой и столом, заставленным бумагами. На столе уже лежали запечатанные письма — для императрицы, для Зубова. Рядом аккуратно уложены пакеты с персидскими тканями и ленты из гарема. Подарки семье.
— Все на месте?
— Все, кроме бумаги, — ответил я. — Взяли бы еще два тюка. Мне скоро некуда будет записывать.
Кутузов усмехнулся.
— Пиши не чернилами, а глазами, Гриша. Все, что увидишь, запоминай. А если запомнил — то не забудешь, пока пуля не попадет. Так говорил милый батюшка Суворов. Учил меня, а я тебя.
— Благодарю за доверие, — сказал я, неожиданно смутившись.
— Не доверие. Опыт. Ты стал лучше. Не знаю, что с тобой было до этого… — он взглянул на меня внимательно, с каким-то прищуром, как будто действительно замечал нечто лишнее. — Но сейчас ты такой, как надо.
Я поклонился. Почти как в полку. Он окинул меня одним глазом:
— Но в Петербурге, голубчик, не расслабляйся. Там хуже, чем в Порте. Там улыбаются и бьют в спину.
Кто бы знал, как он был прав в эту минуту! Сам того не подозревая, он вслух огласил мои мысли. Спина! За эту пресловутую спину я тревожился еще под Очаковым. Затем был Измаил. Передышка в Константинополе. И вот, снова, Санкт-Петербург. Чем дальше уходили от Турции, тем меньше я чувствовал себя частью той страны. Словно сбрасывал с себя шелка, специи, восточные выражения, осторожные поклоны с вежливыми льстивыми улыбками. Каждое утро вставал в каюте, писал. Уточнял записи, строил отчеты, составлял списки. Но вечером, на закате, я шел на корму и смотрел в сторону, где когда-то был северо-запад. Где-то там — Петербург. Где-то там — прохладный воздух Невы, запах угля, телеги по булыжнику. И — Говорухин.
Имя его теперь звучало у меня внутри, как сверчок в темном доме: негромко, однако назойливо.
Что он сделает, когда я вернусь? Подаст прошение на дуэль? Ударит исподтишка? Или притворится другом, чтобы вонзить нож?
Вспоминал его взгляд. Вспоминал, как он смотрел на меня тогда, накануне отъезда. В нем было что-то… нечеловеческое. Словно в нем сидел кто-то третий. Как в зеркале, где отражается не то, что стоит перед ним, а то, что стоит за спиной. Прав был Иван Ильич — как прибудем, надо сразу заряжать пистолеты…
На второй день пути случилась буря. Корабль мотало, волны били в борт, матросы молились, а мы с Иваном Ильичем стояли внизу и держали карты, спасая документы. Где-то рухнул сундук, потекла вода. Трепало бушующим ветром мачты. В какой-то момент Кутузов сам вышел на палубу, приказав перебить снасти, натянуть грот. Теперь он снова был в своем образе: как офицер, как моряк, как командир.
Буря утихла к ночи. Корабль слегка кренился, но плыл ровно. Мы шли полным ходом. Звезды раскинулись сияющим покрывалом. Небо было низким и черным. Капитан пожал руку Кутузову:
— С вас молебен в Петербурге.
— Обязательно, — кивнул он, улыбаясь единственным глазом. — Сначала Богу, потом императрице. В такой последовательности.
До Петербурга оставались считанные дни. Капитан говорил — если ветер не переменится, мы прибудем в порт вечером четвертого. Я спал урывками. Приснился Дубинин. Он стоял посреди площади, весь в снегу, держал два пистолета и улыбался. Я шел к нему и не чувствовал ног. Пустота, холод, ветер — и его взгляд. Потом — выстрел.
Проснулся в поту. Господи, а Дубинин-то тут каким боком? Подпоручик, конечно, всплывал иной раз у меня в голове, но чтобы вот так — приснится в каюте — такое было впервые. Не пора ли мне, братец, показаться врачу? — спросил сам себя.
