Кутузов уже был на ногах. Надевал мундир, поправлял пояс.
— Что снилось? — спросил мимоходом.
— Враг.
— Один?
— Один. Но с двумя лицами.
Прищурив единственный глаз, хозяин ничего не ответил. Просто надел трость на запястье и вышел на палубу.
Пока корабль шел по ветру, я провел час на корме, разглядывая подъемный механизм рулевого управления. Простой, но неточный. Сразу вспомнилась одна из моих старых разработок — когда еще работал мастером-станочником в цехе № 8. Тогда я предложил использовать парные шестерни с мелкой нарезкой, чтобы устранить люфт при передаче усилия. И вот здесь то же самое. Попросил капитана, чтобы дали чертеж, накидал от руки схему. Он, удивленно крякнув, позвал боцмана. Через полчаса мы втроем чертили над бочкой, пока ветер трепал края бумаги. Кутузов подошел, глянул. Сказал:
— Что же ты, Гришенька, мне в Константинополе ничего не предлагал, а? Изобретатель?
Иван Ильич, рассматривая через плечо боцмана чертеж, усмехнулся:
— Да у него, Михаил Илларионович, в голове — целый арсенал хитростей. Не то что у нас, пехотных.
Мы все рассмеялись. Было что-то светлое в этом моменте.
Плыли недолго. Миновали все проливы. Гораздо длиннее оказался путь по суше. Простившись с экипажем и капитаном судна, пересели в коляски. Тащились целым обозом. Если при отбытии из Петербурга нас сопровождали шестьсот человек, то возвращались мы в столицу со скромным эскортом. Восемь колясок, четыре кареты, взвод кавалергардов, шесть телег с сувенирами. Обслуга, помощники, писари. Всего восемьдесят человек, включая носильщиков. Для посла, возвращающегося домой, не так уж и триумфально. Полтора месяца заняла дорога, еще месяц ушел на перекладных станциях. Менялись лошади, экипажи. Вперед посылали гонцов. В один из дней на рассвете показалась береговая линия. Петербург был еще далеко, но сердце уже билось в ожидании. Иван Ильич со счастливым лицом, смотрел вдаль. Грянул приветственный залп — это палили пушки, еще не завидев сам эскорт.
— Нас встречает Россия! — восторженно и с умилением вытер глаз Михаил Илларионович. — Привет тебе, Петербург, великий город Петра!
Глава 21
Петербург встретил нас мягкой слякотью и нескрываемым ожиданием. На пристани у Английской набережной толпились лакеи, офицеры, кучеры. Кони взбрыкивали, блестели вожжи, над головами колыхались шляпы и кокарды. Зимний еще не ждал перемен погоды, но город уже дышал весной — в лицах, в жестах, в этом восторженном крике толпы, где угадывалось: нас ждали. Во главе встречающих стояли чины императорского двора, Платон Александрович Зубов в золотистом камзоле и шляпе с белым пером, несколько гвардейских офицеров и… Платов. Он узнал нас первым, выругался ласково и хрипло, обнял Кутузова с шумом.
— Ну, вы загорели, голуби турецкие! — хлопал меня по плечу. — У нас тут все как было, только Екатерина все худеет, а Зубов толстеет.
Кутузов рассмеялся. Он выглядел иначе. Не только загоревший. Скорее, посветлевший, как будто в Константинополе сбросил с себя кожу опасений. Да и я, признаться, во время дороги немного изменил свои опасения: не озирался, не ждал за каждым углом Спироса или визирской подставы. Все это осталось в Стамбуле, вместе с жарой, интригами и ятаганами.
Грянули вторичным салютом шестнадцать пушек. В небо выпустили из толпы голубей. Дворцовый оркестр не прекращал играть туш. Зубов подошел позже, торжественен, напудрен, но с внимательным взглядом.
— Михаил Ларионович, — произнес напевно. — Вы, как всегда, везете нам добрые вести и дурной характер?
— Характер у меня ровный, — ответил Кутузов. — Только на дела реагирую быстро.
Я стоял в стороне. Меня тоже встречали — коротко, официально. Родные и близкие из мира Григория Довлатова остались в поместье отца Кутузова, зато здесь мне жали руки мои сослуживцы еще со времен Очакова. Вот бы видели моя дочурка с женой — из того, моего времени — как встречают корнета, простого адъютанта Кутузова!
— Гришка! Ты ли это, чертяка загорелый? — сжимал в объятиях поручик Крестовский, с которым мы водружали знамя над минаретом в Очакове.
— А раздался-то как от турецкого чая, господа! — крутили меня во все стороны другие офицеры.
— Да он, поди, из султанского гарема там не вылезал! Ротмистр, гляньте — и медаль новая заморская появилась!
Слышался смех, прибаутки. Петербург принимал нас неспешно, но прочно. Как леденец на морозе — прилипал ко всему, что в тебе оставалось восточного. В собственном доме на Васильевском острове Кутузова встретили как триумфатора. К папеньке выбежали дети, а к супругу вышла Екатерина Ильинична — еще более изящная, чем прежде. После встречи с родными и раздачей подарков мы поспешили на следующий день во дворец.
Прием был не пышен, но значителен. Входя через парадные анфилады Зимнего, я отражался в пылающих люстрах. В углу звучала музыка — кларнеты и гобои вальсировали с оглядкой на утомленные глаза хозяйки. Императрица восседала на кресле с высокой спинкой, в теплом шелковом капоре, руки — некогда тонкие и изящные — теперь были в перчатках. Побледневшее, одутловатое, с полупрозрачной кожей лицо, а голос — все тот же. Постарела, начала чаще жаловаться на головные боли, на слабость в ногах императрица Екатерина. Она с трудом всходила по лестнице. Безбородко устроил в своем доме вместо лестницы пологий скат, на тот случай, если императрица соизволит пожаловать к нему.
Облысел, похудел и пожелтел наследник Павел Петрович. От худобы у него стали заметнее выдаваться скулы и большой рот. Я мельком его видел в карете, когда он после приема укатил в свою Гатчину. А вот великий князь Александр Павлович — этот повзрослел, вытянулся. Пока мы были в посольстве Турции, он уже третий год как обзавелся женой, принцессой Луизой, которая при крещении по православному обряду получила имя Елизаветы Алексеевны. Женившись, Александр стал считать себя взрослым человеком, хотя в день свадьбы ему было всего шестнадцать лет. В таком шальном возрасте он окончательно прекратил все учебные занятия. И даже те незначительные, поверхностные знания, которые урывками давали ему учителя, так и остались незаконченными. Кроме того, Александр оказался близоруким.
Преждевременная ранняя женитьба из-за прихоти бабушки не пошла великому князю на пользу.
Еще до женитьбы Александр и его брат Константин ездили каждую неделю в Гатчину к отцу. Они с удовольствием принимали участие во всех странных и смешных вахтпарадах. Павел Петрович все время увеличивал свои войска. К 1796 году у него уже было шесть батальонов пехоты, рота егерей, четыре полка кавалерии, пешая и конная артиллерия с двенадцатью пушками. Общая численность войск достигала двух тысяч четырехсот человек, со ста двадцатью восемью офицерами в том числе. Молодые князья заразились от отца муштрой, гоняя солдат до седьмого пота.
— На пле-чо! — командовал молодой Александр. — Ряды выпрямить! Есаул, ровняйте строй! Мушкеты впе-ред!
Александр предпочитал часами делать ружейные приемы, нежели читать какую-либо книгу. Он полюбил бессмысленную прусскую шагистику и бездушный фрунт. Капральские обязанности в Гатчине у отца были обоим мальчикам больше по душе, чем скучные уроки важных преподавателей и роскошные балы бабушки.
Им нравилось, что они в Гатчине занимают какое-то положение. Им полюбилась всамделишная игра в солдатики. Так приятно было возвращаться из Гатчины усталыми после целодневной маршировки.
Нравилось, что надо было таиться от бабушки императрицы, чтобы она не увидела их в этих нелепых прусских мундирах.
Константина на приеме я не увидел, а вот Александр на миг заглянул, поздороваться с Кутузовым. Без всяких церемоний заявил:
— Ваше превосходительство, вы были лучшим послом в Европе за все это время.
И, не дождавшись поклона, спешно покинул зал. Екатерина проводила его теплым взглядом, которым не удостаивался даже сын Павел.
— Михаил Ларионович, — поманила моего хозяина. — Вернулся, как уходил, — умный и опасный. А вот кого вы привезли мне с Востока? — перевела взгляд на меня. — Что-то не припомню я у вас такого красавца. Адъютант?
