Кутузов представил меня спокойно, с легкой улыбкой.
— Григорий Довлатов, мастеровой, а теперь и дипломат поневоле.
Екатерина усмехнулась, приподняла веки. У меня задрожали колени. Впервые за всю свою жизнь в теле Довлатова, моя сущность была так близко у ног государыни.
— А у вас, господин Довлатов, глаза как у финикийца. Может, и караваны бы водили, случись вам родиться южнее?
Смерив ласковым взглядом, перешла к почестям других офицеров свиты посла. Я остался стоять с отрытым ртом под завистливыми взглядами придворных. Еще бы! С каким-то адъютантом соизволила говорить сама государыня!
А она между тем подошла к Ивану Ильичу. Его знали во дворце, он не раз присутствовал на великосветских балах. Одарив его золотой табакеркой, государыня принялась за расспросы. Платон Зубов вальяжно развалился в кресле по правую руку императрицы. В зале для церемоний становилось душно. Пахло кардамоном, лавандой, чуть камфорой — кто-то из придворных исподтишка ронял капли на платок. Мы чувствовали, что императрице тяжело, но она не отпускала нас — будто оттягивала что-то известное лишь ей.
— Турция, — говорила она задумчиво. — Ах, Константинополь… Когда-то я мечтала посадить туда русского царевича. Мечтала — теперь довольствуюсь послами. Хорошими послами, заметьте, Михаил Илларионович. — взглянула на Кутузова лукавыми глазами. — Надеялась, что из вас выйдет прелестный наставник. Не только у турок, но и у тех, кто будет править после меня.
Кутузов слегка поклонился, не споря.
Мы простояли у трона не более двадцати минут, но у всех осталось чувство: это прощание. Не формальное, не дипломатическое — а человеческое. Екатерина прощалась с тем, кого воспитала сама — не в академии, не указами, а жестами, доверием, тем воздухом двора, в котором ее фавориты и генералы учились искусству править без истерик и крови. Кутузов, по сути, был вскормлен государыней. При ней он достиг первых высот. При ней стал послом. А теперь она уходила от нас. Медленно, но неуклонно. Вскоре ее заменит сын Павел.
Я вздохнул. Когда вышли из зала, на коврах осталась легкая пыль.
— Она покидает эту бренную славную жизнь, — сказал Кутузов тихо, будто себе. — Но покидает так, как уходит солнце в дымке. Россия будет помнить ее через десятки веков.
Как он был прав в этот момент!
* * *
* * *
Несколько месяцев пролетели в бесконечных визитах, разъездах, докладах и запросах. Кутузов принимал гостей, писал отчеты, рассказывал поклонникам истории о Стамбуле, а я с Иваном Ильичем бегал по зданиям Коллегии иностранных дел и Сената, заново вписываясь в ритм столичной жизни. Петербург оказался как ледяной омут — красивый, блестящий, но холодный. Он не прощал слабостей.
И вот однажды, выйдя с Иваном Ильичем из здания Казенной палаты, мы свернули на Миллионную, почти лоб в лоб столкнувшись с двумя фигурами, шедшими по направлению к Зимнему. Я сразу узнал их.
— Смотрите, Иван Ильич, — шепнул я вполголоса, — это он.
Говорухин, высокий, с вытянутым лицом, слегка прихрамывая, шагал рядом с низеньким, но ловким Дубининым. Оба были в дорожных кафтанах, лица — как маски: ничего не выражали, но в глазах было напряжение. Злость так и читалась на лицах. Заметив нас, Говорухин задержал взгляд на мне, будто хотел что-то сказать — но прошел мимо. Дубинин чуть скривил губы, как человек, у которого с языка сорвалась злая шутка, но тоже поспешил за майором.
Мы остановились. Иван Ильич бросил взгляд мне в лицо:
— Они за тобой следили, Григорий. Эти двое — змея и гадюка.
— Вы думаете, они заодно?
— Больше чем. Смотри, как идут. Уверенные. Что-то затевают.
В тот же вечер мы передали Кутузову нашу встречу. Он выслушал, не перебивая, а затем сказал:
— Понятно. Если так, это дело чести. Гришенька, уладим по-старому. Без писем и донесений.
Он написал записку. Наутро я передал ее Платову, которого встретил у Академии Наук. Матвей Иванович ничего не сказал, но вечером явился к нам сам. Вошел без стука, снял меховую шапку и, поставив саблю у двери, сказал:
— Место выбрано. За Нарвской заставой, на рассвете. Говорухин согласен. Его секундант — подпоручик Дубинин. Все по правилам. Ваша очередь назначить секунданта, господин адъютант.
Я встал. Не дрожали ни руки, ни колени. Все было решено.
— Иван Ильич будет моим секундантом.
Потом навалилось все сразу. События последних дней затмила смерть государыни. По принципу домино, эти события выстроились для меня и Довлатова в такой вот хронологический порядок:
…Дуэль, в общем-то, не принесла ни славы, ни утрат — только ясность. Мой выстрел был первым. Секунд-майор упал, но выжил. Я подошел, посмотрел в его глаза, полные боли и удивления. Он больше не шептал про бумаги, не вспоминал прежние обиды. Говорухин остался там — на снегу, в рытвине, где растекалась кровь вперемешку с его амбициями. С прошлым было покончено. Говорухина увезли в лазарет. Для меня он перестал существовать. Подпоручик Дубинин скрылся. Его не стали искать. Больше об этих мерзавцах я не слышал. Позднее до меня дойдут слухи, что Говорухин отбудет после лечения куда-то за Урал. Дубинина и след простынет. Через два года его найдут в подворотне убогого кабака, с перерезанным горлом. Очевидно, не только нам они оба доставляли неприятности. Глав жизни их для меня была закрыта. События с этой минуты после дуэли начали развиваться с поразительной быстротой. Матвей Иванович Платов с Иваном Ильичем поспешили в город. Там происходили волнения. Вернувшись следом за ними, я застал молчание. Ни звонков, ни шагов. Лишь глухой удар колокола с Петропавловки и дрожащий шепот на улицах.
— Государыня-матушка Екатерина скончалась в половине третьего пополудни, — объявил нам в прихожей заплаканный денщик Прохор.
— О, господи! — вырвалось у Платова.
— А Кутузов где? — тут же с порога надвинулся на денщика Иван Ильич.
— В Зимнем уже. Просил вас поспешить.
Прохор стал по-старчески причитать:
— Накануне собрания Совета, стало быть, наша матушка покинула сей мир, возносясь на небеса. Бабки судачат на рынках, что слуга нашел государыню без чувств, письмо так и не было дописано.
— Империя осталась на пороге, — перекрестился Платов.
Даже я, зная историю с высоты своего времени, признаться, был ошарашен. Эта чертова дуэль с двумя негодяями начисто выбила меня из колеи. Хоть и готов я был к смерти императрицы, но подготовка к поединку за последние несколько дней затмила весь мой рассудок. Хорошо, что обошлось без собственных ран.
Мы поспешили к дворцовой площади. Казалось, вся Россия оплакивала сейчас императрицу.
Как позднее рассказал мне второй адъютант Федор Ростопчин, Кутузов, узнав о ее кончине, не удивился. Он лишь прикрыл лицо ладонью. Расплакался. Скупо, по-мужски. Из здорового глаза выкатилась слеза. Вздохнул — и сказал:
— Все начинается сызнова. Россия-матушка отныне станет обескровленной. Слава великой женщине!
* * *
…На улицах слышались всхлипы. Купцы стояли с обнаженными головами. Старухи целовали иконки в холодных лавках. Гренадеры в караульных будках стояли как статуи, но я видел, как у них вздрагивали плечи — и совсем не от холода. В их лицах скорбела сама Россия. На Сенатской площади толпа собралась плотной стеной. Вся знать в черном трауре. Шубы, шляпы, меха — все тускло и неприметно, как велит протокол скорби. Кутузов стоял чуть в стороне, в свите покойной, с застывшим лицом, словно еще не верил. Лишь по морщине между бровей можно было понять — он уже знал, к чему все идет. Знал и я. История правления государыни отложилась в моей памяти еще со школьной скамьи.
— Не подведем память государыни-матушки, — тихо сказал мне Платов, приблизившись. От золотого гроба нас отделяли ряды караульных. — Время меняется, а человек должен оставаться, Гриша. Попомни мои слова, — вздохнул он.
Мы проводили тело государыни в Петропавловский собор. Вся процессия растянулась до глубокого вечера. Шли и шли. Заполонили улицы, кварталы, площади, набережную. Нева тоже прощалась с государыней. С кораблей салютовали залпами пушек. Церемония была суровой, сдержанной, почти без слов. Только всхлипывали придворные дамы, да плакал Фаворит. Зубов вышел в траурной мантии, с багровыми от бессонницы глазами. Когда подошел к массивному гробу, рухнул на колени, поцеловал холодную руку и, кажется, вымолвил:
