Ситуация патовая, каждый ход ведет под шах и мат. А Хабаров только усугубил ситуацию: велел построить роскаты для пушек еще ближе к «воровскому» городку и принялся лупить по нему! Тут даже не в людях дело. Порох! Бесценный порох и ядра научет. Но Хабаров хорошо понимал психологический эффект от обстрела.
Поляковцы забивались в глубокие щели, пережидали обстрел, видели, как разваливается их городок, разваливаются их мечты — и начинали роптать. «А я не сильно-то и хотел идти супротив Хабарова» — так начинали думать добрых две трети «воров». Тем более, Санька слышал, что несколько десятков казаков, поляковцы и впрямь чуть не насильно увезли.
Упирались только лидеры, ибо они могли потерять много. Зная нрав Хабарова: и саму жизнь.
Переломным моментом стала поимка двенадцати поляковцев, которые устроили тихую вылазку. На охоту или еще зачем — неясно. Но по свежему снегу их быстро поймали и привели к атаману. С криками и улюлюканьем. Пленники были изрядно побиты, хотя, в ответ тоже надавали — синяки были почти у всех (Хабаров не велел колоть и стрелять бунтовщиков, поскольку понимал, что ему понадобится в будущем много людей).
Санька был возле атамана. Заметил, как тот оживился, почти плотоядно. Вздрогнул.
— В поле их! — рыкнул приказной.
Бунтовщиков раздели до портов и рубах и вывели под стены «воровского» городка. Встали шагах в ста, растянули пленников и по приказу Хабарова принялись бить кнутами и просто палками. Ерофей намеренно для исполнения наказания выбрал тех, кому при «задержании» пленники успели намять бока. И уж те старались! Спины вспухали от рубцов, пытаемые поносили своих палачей во всю глотку, пытаясь гневом спрятать вопли боли.
Санька отвернулся и отошел на зады улюлюкающей толпы. Да, он читал, что в средневековом обществе пытки и казни были большим развлечением, но смотреть на это у него не было сил. Это ужаснее боя… Хотя, настоящего боя Дурной еще не видел.
После той экзекуции, двое или трое пленников не выжили — уж больно в раж вошли палачи… Зато поляковцы, глядя на всё это, окончательно пали духом. И, когда Хабаров велел демонстративно сколачивать дощатые щиты, чтобы под их прикрытием, якобы, идти на приступ — выбросили белый флаг. Ну, образно говоря. Лидеры бунтовщиков запросили переговоры.
Они торговались, пытались сохранить лицо, но стоило только глянуть в глаза атаману, как становилось ясно — пощады не будет. Хабаров кивал и улыбался, но правду говорили только глаза.
Дальше было то, что Санька помнил по сухим строкам в статьях и монографиях. Бунтовщиков пороли. От души и неспешно. Не всех, но каждого, кто относился к «идейным» бунтарям. Хабаров и Петриловский собирали доносы… и ведь доносили! Доносили, надеясь на то, что их шкуры останутся целыми. Санька не понимал, как невероятные мужество сочетаются в этих людях с холопской подлостью… Конечно, не во всех.
Просто настали дни, когда герои незаметны, а подлецы на виду.
Четверых зачинщиков — Стеньку Полякова, Костьку Москвитина, Федьку Петрова и Гварилку Шипунова вообще в кандалы заковали. Пока сильных морозов не было — на снегу держали. Но все-таки уморить от холода не дали. Бунтовщиками помыкали, как хотели. Обшмонали всю их поклажу, весь острожек. Выгребли меха, вплоть до беличьих. У кого-то отнимали вещи и даже одежду. Ну, в лучшем случае, велели менять что-нибудь хорошее, на свое плохое.
Тогда и довелось Саньке выяснить: он-то сам подлый холоп или нет?
Тимофей Старик, который всё еще не забывал своего найденыша и которому именно он невольно первым дал прозвище Дурной, притащил в землянку к парню целый ворох одежды.
— Нутко, вздень! — радостно велел он.
Санька на миг застыл. Перед ним была шуба из овчины, толстые кожаные штаны и местная меховая обувь типа унтов. Всё это сняли с кого-то из поляковцев, возможно… возможно, с трупа.
«Ну? — ехидно спросил сам у себя Известь, выстукивая дробь даже в истопленной по-черному землянке. — Не возьмешь? Побрезгуешь?»
И, конечно, не выдержал. Первым делом запихал ноги в унты, которые уже забыли, когда им в последний раз было тепло. Потом замотался в шубу, великую не по размеру.
«Ну, и мне ли теперь осуждать этих людей, — ругнул он себя. — Я такая же шкура. Ради своих интересов и с трупа одежду возьму».
— От и ладненько, — улыбнулся дед, даже не заметивший душевных терзаний «крестника». — А теперя смотри еще!
И с сияющим видом достал саблю!
— Конечно, дрянная шаблюка, — вздохнул Тимофей. — Тока кто ж хорошую даст? Это Ананькина, даурская. Тот себе у воров турецкую поял, а эта, сталбыть, ничья… Зато ты совсем казак теперь, Дурной!
Санька взял саблю. Тут мук особых не было. Оружие, не шуба, без которой зимой смерть. Нормальная сабля. С ножнами, с подвесом. Только такая тонкая, что из ножен выскальзывает. Потому что сталь дрянная, после каждой зарубки стачивать приходилось.
«Отличная сабля, — улыбнулся беглец из будущего. — Зарезаться ею, что ли?»
Конечно, не стал.
А злоключения «иуд» продолжались. Хабаров решил довести их до полного уничижения и повелел сжечь «воровской» городок. Не разобрать, а именно сжечь. В уголь и пепел. Санька, когда читал об этом, всё не понимал, зачем такой глупый непрактичный шаг? Теперь понятно было: атаман показывал, что здесь, на Амуре, только он хозяин. И жить всем можно только в его владениях. Бедным поляковцам посреди февраля пришлось быстро строить хоть какие-то жилища, чтобы не замерзнуть вовсе.
— Что же ты делаешь, Ерофей Павлович, — негромко вздыхал беглец из будущего. — Сам же себе могилу роешь. Окончательно их против себя обозлил. Конечно, они против тебя маляву накатают… после такого-то.
Хабаров вёл себя совершенно логично. Во-волчьим законам… Или по-бабуиньим. Альфа-самец направо и налево доказывал своё доминирующее положение. Миллионы лет эволюции аплодировали: браво, Хабаров! А ненаписанные еще учебники истории стонали: не надо!..
Глава 25
— А маньчжуры твои, значит, хорошие? — разгорячился Санька, забыв, что сам затеял разговор и сам добивался откровенности от Мазейки.
Пленный даур во время их бесед обычно льстиво улыбался и поддакивал, но Дурной пытался изо всех сил услышать настоящего Мазейку. И дождался. Толгин родич рассказал, как пришли казаки в его дом, как по-хозяйски прошлись по улусу, вытряхивая мешки, как важно сообщали ему, что он теперь не просто даур непутевый, а счастливый подданный Белого Царя. И за это счастье царю нужно дарить шкурки. Причем, собольи. Кабаны да волки великому царю неинтересны. Причем, дарить надо прямо сейчас. Сколько? А сколько у тебя есть, даур? Вот! И в следующий раз столько же передашь. Видишь книгу ясачную? Ты теперь в ней записан, и соболя твои учтены. Отныне никуда не денешься.
Санька слушал с грустью. Но понимал, что время такое. Все такие. У кого сила — тому и шкурки. Вот и не сдержался.
— А маньчжуры твои, значит, хорошие?
Пауза. Санька с Мазейкой переговаривались через специальное окошко в стенке аманатской избы. Дурной — снаружи, а пленник — внутри.
— И маньчжур плохой. Мазейка старый, Мазейка помнит. Трижды приходили на Амур-реку с войной. И хорчинов насылали — после той войны мало-мало даур осталось жить на правом берегу.
— Ну, вот! — не очень бодро подхватил найденыш. — Видишь…
— Мазейка в сарай сидит… Мазейка мало что видит. А маньчжур не только воевал, маньчжур торговать приходит. Шелк камчатый, узорочье серебряное. Дорого, но нужно. А ваш казак только берет.
«А ведь верно, — вздохнул студент, вспоминая всё, что знал по этим временам. — Маньчжуры уже заканчивают завоевание Китая. У них в руках сейчас самая мощная производственная база в мире. И она совсем близко — до Пекина отсюда не дальше, чем до Нерчинка. А это самое ближайшее русское поселение. Или даже его не построили?.. А до тех мест России, где что-то производится, раз в пять дальше. Да и что мы можем дать даурам? Они сеют кучу злаков, разводят скот, куют свое железо. Нам нечего им предложить, кроме как ткани. Но разве сравнится наш лен с китайским шелком? А покуда лен до Амура довезешь, он, наверное, дороже этого самого шелка станет… Нам нечем привязать их к себе, кроме как силой».
