— Да мы даже и не пытаемся, — добавил он вслух.
Начинался 1653 год. Переломный для эпопеи хабарова полка. В этом году империя Цин (так свое государство стали называть маньчжуры после захвата Пекина) уже ясно поймет, что на ее северных рубежах, которые всегда считались тихим местом, появились весьма опасные захватчики. Русские-алоса или лоча, как их всё чаще стали называть местные народы. Для противоборства с ними уже направили старого грозного генерала Шархуду. В 53-м под него создадут целое наместничество, дадут ему титул амбань-цзянгиня со всякими полномочиями, выделят некоторые войска. Император повелит даурам и дючерам уходить с Амура во внутренние земли империи — и многие послушаются! А как не послушаться, когда неведомые лоча проносятся по реке ураганом, жгут города, забирают пушнину, забирают хлеб, пленят знать… портят девок.
— Я бы уехал, — решил Санька, поставив себя на место дауров.
А самое главное — в сентябре пропадет Хабаров. Заберут его на Москву как раз для разбирательства по всем тем наветам, что с радостью и старанием напишут обиженные поляковцы. Вот эти самые, которых сейчас били палками, стегали кнутами, заковывали в железа, отбирали припрятанные шкурки, выгоняли на мороз из горящих землянок. Разобщенный, перессорившийся полк останется без своего «генерала», который при всех его недостатках — был настоящим харизматичным лидером и пока что вёл казаков только от победы к победе.
— Что же ты делаешь, Ерофей Павлович? — снова задал вопрос в небеса Санька.
А Ерофей Павлович, после мрачных месяцев «странной войны», благоденствовал. Презрительно игнорируя страдающих поляковцев, он снова запустил производство хмельного, щедро переводя ценное зерно. Сам пил и другим давал. В долг, конечно. Основная масса отряда также бездельничала. В лес за мехом ушли промысловики, у которых имелось свое оружие. Группы служилых время от времени уходили искать зимние дорог, по которым добирались до новых гиляцких родов, чтобы обложить их ясаком. А в остальном лагерь казаков накрыло разлагающее безделье.
Санька смотрел на это с тоской, силился понять, как ему всё исправить… И мыслей не было. Лучшее, что он смог по итогу придумать: это активно помогать поляковцам в обустройстве. Может, так в них чуть меньше ненависти останется, когда придет время кляузы писать… Да и за свою шубу грех искупить хотелось. А то не по-пацански выходило.
— Сашко Дурной, — без обиняков подошел он с топором к группе «воров», которые выжигали костер на промерзшей земле, чтобы рыть землянку.
— Ты не толмач Ярков? — насупился остроносый казак, глядя на чужака.
— Толмач, — кивнул Санька. — Но я свой собственный. Меня на конец лета в реке нашли. А могли и вы подобрать…
— Эвон, — вздел брови остроносый и протянул руку. — Тютя я. Митька.
Следующая ладонь была такой огромной, что могла бы человека за голову ухватить.
— Рыта Мезенец, — сиплым нездоровым голосом представился мужик. Сам он был не особо и здоровый, но «грабли» у него оказалиь несопоставимого размера!
В короткой беседе выяснилось, что Рыта даже не был должником Хабарова, хоть, и служилый.
— Ты ж уразумей, как воно было в Банбулаевом городке-то, — уже задушевно откровенничал он через десять минут знакомства. — Хлеба колосятся! Сочные, налитые! Ну, как было с такой землицы уходить? А он воспретил оставаться. Ну, я и осерчал.
Мезенец мечтал о земле. А тут, на Амуре, она давала обильные урожаи. Во всей Сибири таких мест не найти. А к мечте Рыту не пускали.
Пока пяток казаков ковырялись в чуть оттаявшей земле, их тройка отправилась валить и сучковать лес. Через час работы Санька заподозрил, что второй его знакомец тоже из мечтателей. Митька Тютя, как раз, откровенничать не спешил. Сказал лишь, что сам из дончаков. Но с юных лет в Сибирь поверстался.
— Вроде и много земель да градов повидал, а всюду одно, — вздыхал он, не договаривая.
И Санька вспоминал рассказы учителей о народном бесправии, о жесткой власти феодального самодержавия, о полнейшем всесилии воевод на местах, которые обдирали целые области, набивая свои сундуки с сокровищами. Здесь, на Амуре-то еще вольготно дышится. Даже при властном Хабарове.
Можно предположить, зачем рванул за Поляковым Тютя. Забраться на самый край мира, практически к океану. Может, туда хоть не дотянутся цепкие лапы московского царя…
Проработав до самых сумерек, по-зимнему кратких, Санька возвращался в родную землянку. На плече топор, а на лице — редкая по нынешним временам улыбка. Хороший выдался день, который по всем законам подлости не мог не закончиться плохо.
Лагерь казаков, по большому счету, представлял собой одну длинную улицу. Только в центре, где склады, аманатская изба и прочие «административные сооружения», городок расширялся, а улица расплеталась на гроздь проулочков. Вот в них-то Санька и заплутал. Возле одного из домов оббитая шкурами дверь вдруг с пинка распахнулась и чуть не врезала Извести по харе. Парень испуганно вжался в стену. А на улицу нетвердой походкой вывалился Хабаров.
Небо было тучное, даже луна не светила, но Санька сразу узнал атамана. И разглядел, что тот был не один. Вторая тень заметно помельче и ходит еще более странно.
«Да это же кто-то вырывается!» — осенило толмача.
А «кто-то» в это время взял и укусил Хабарова за руку, которой тот рот зажимал. Ерофей взревел, почти заглушив тонкий крик «Пусти!» Но Санька расслышал. Расслышал и тут же узнал голос Челганки. Руки похолодели.
«Да что же это… — метались у найденыша мысли. — Вспомнил о ней, гад. Неужели он ее сейчас…»
Незримый в кромешной тени дома, Санька растерянно смотрел вслед удаляющейся парочке. Хабаров явно волок пленницу к своему «особняку» с понятными целями. Челганка вырывалась, но безуспешно. Парень нервно переминался на месте. Что делать? Спасать девку? Или ничего не надо сделать?
И тут Хабаров с хрустом врезал даурке кулаком по лицу. Удара в потемках и не видно было, зато звук слышен хорошо. Кровь ударила Извести в лицо! Судорожно сжал он в руке топор.
Хана атаману!
Глава 26
Внезапно Санька не увидел, но почувствовал, что на топорище легла еще одна рука. Чужая. В ярости он дернулся, но топор держали крепко.
— Уймись, Дурной! — прошипели ему прямо на ухо. — Живота расхотел? Так сыщи иной путь, как самоубиться!
Ивашка? «Ален Делон»? Этот козел откуда тут?
Между тем, вторая рука легла ему вдоль ключиц и властно вжала в стену. Экая силища у красавца! Санька дергался, глухо рычал, но тиски были надежные.
— Никшни, ирод! — шепнул Иван сын Иванов. — Всё равно не пущу. Умишка-то хоть хватит себя не выдать?
И Санька затих, с тоской глядя, как в темноте растворяются два силуэта. Ничего больнее он в жизни не видел. Картины рисовались одна ужаснее другой, но не думать об этом парень не мог. Ивашка подержал толмача еще пару минут и выпустил.
— Утрись снегом, дурень. Остынь, — с усмешкой посоветовал он. — Вот уж верно тебя Дурным прозвали. Самое тебе имечко.
Санька стоял, набычившись.
— Благодарности от меня не жди.
— Класть я хотел на твои благодарности, — хмыкнул «Делон». — Старика только жалко. И чего он к тебе прикипел?
Ивашка повернулся и спокойно пошел прочь.
— Ужо в спину хоть не ударишь? — небрежно бросил он на прощание, а Известь бессильно застонал. Потому что, не зная, куда избыть накопленную боль и ярость, именно так и захотел сделать. Слова же надменные остудили его, как клинок в ледяной воде.
…На следующий день Санька люто напился. Платить ему было нечем, так что от ненависти к Хабарову он стал его должником. Вернее, должником Петриловского.
«Ну, ничего, сука-атаманишка, — цедил он про себя, елозя деревянную кружку по грубо отесанной доске. — Хрен тебе, а не мои знания! Под пыткой ничего не скажу! Пусть тебя Зиновьев на Москву утащит, на дыбу! Я еще и сам в ту кляузу чего-нибудь допишу, чтоб ты, гандон штопаный, с дыбы уже не слез…»
