— Значит, день у нас есть.
— День у нас есть. Сегодня он уедет.
— А если раньше? При нём?
— Днём они стоят.
— А если?
Он поглядел на каменных ещё раз — коротко, как глядел на всё, что не по делу.
— Тогда я совру.
— Вы?
— Я умею. Вы слышали — на ярмарке.
Слышала: год назад, при всей ярмарке, он назвал то, что случилось посреди её поединка, «перегрузкой учебного артефакта» — голосом, которым оглашают расписание, — и ярмарка поверила: он не оправдывался, он докладывал.
— А ночью?
— Ночью посмотрим. — Это он выговорил без всякого выражения, как про дрова. — Я теперь могу.
Хвастовство у него по-прежнему было не отличить от доклада. Айра решила считать, что это доклад, а разбираться будет потом.
С крылец глядели на них двоих. Сам и смотрительница стояли под дождём у прочего, в трёх шагах друг от друга, и никто из двоих не уходил. Торп у доски, поди, уже сочинял.
— Вы промокли, — заметила она.
— Вы тоже.
— Я по делу.
— И я.
По какому — он не уточнил.
— Идите в подвал, — велел он. — Декан принимает практику. Она не ждёт.
— Она никогда не ждёт.
— Поэтому её и боятся.
Он повернулся и пошёл обратно. Айра поглядела на свои руки: ящик остался наверху, второй день, а должность без ящика — это две руки, которым нечего делать, и всякий это видит. Ладно. Наверху он хотя бы никому не мешал.
Подвал Тени встретил их тем же, чем встречал всегда: камнем, холодком и мелом. И ещё — сырой шерстью, чего тут не бывало никогда: первый курс сидел на задних лавках мокрый, с бурей на плечах, и от него шёл пар. Виерна велела первокурсникам смотреть, как сдают старшие, и они смотрели так, будто их привели глядеть на что-то, за что потом спросят.
Виерна стояла где всегда: спиной к стене, с пустыми руками, с лицом, которое не запоминалось. Стол перед ней стоял без единой бумаги: она и так всё помнила.
— Практика окончена. — Здороваться Виерна не стала: она никогда не здоровалась. — Сдавайте. Адепт Юст. Что делали в поле?
Юст встал, одёрнул куртку.
— Обходил, госпожа декан.
— Что?
— Поле.
— В поле нет стен.
— Я заметил. — Юст подумал и сознался: — Я по краю. Пять раз, по разу в день. Иначе не спится.
— Допустимо.
Юст сел с лицом человека, которому засчитали недуг как заслугу.
— Адепт Тевр.
— Здесь!
Голос шёл от третьей лавки, из пустого места между Юстом и стеной. Первый курс дружно поглядел на пустое место. Про Тевра им, конечно, рассказывали, но одно дело рассказывали, а другое — вот он. То есть вот его нет.
— Я велела работать над личиной.
— Я работал! Я не тяну, госпожа декан! Я его даже не трогаю! Я только проверяю иногда, на месте ли…
— Значит, тянете.
— Я его хочу вернуть! Оно же не моё!
— Вот об этом я и говорю.
Дальше всё сделалось само. Задняя лавка, на которой сидел первый курс, стояла на кривом камне, и столько мокрых людей разом на ней ещё не сидело. Торп потянулся поглядеть на пустое место, где сидел голос, потянулись и остальные — и лавка сказала «крак» и легла на бок вместе со всеми.
Тевр оказался там первым. Он всегда оказывался первым там, где кто-то падал: это у него получалось без участия головы. Торп поехал дальше всех и не доехал: его взяли за шиворот и подняли. Воротник стоял торчком в пустом воздухе, а под воротником стоял Торп, на цыпочках, с лицом человека, которого держат за шиворот, а кто — не видно.
— Ты кто? — спросил Торп у воздуха над собой.
— Тевр.
— Так ты есть!
Виерна поглядела на пустое место над Торпом, как на всякую работу: недолго.
— Личина держится.
— Я не держу! — с отчаянием из пустого места. — Оно само!
— Само — лучшая из личин, адепт. Садитесь.
Куда садиться, она не уточнила: лавки не было, а его самого — тем более. Тевр, судя по звуку, сел на пол. Юст открыл тетрадку и записал.
— Принято, — сообщил он. — Тевр. Есть. Со слов Торпа.
— Адептка Ир. Кем вы были в поле?
— Адепткой Сол, госпожа декан. — Кейра ответила так, будто у неё спросили, который час.
— С её ведома?
— С её ведома.
— Похвально.
Класс не вздохнул — класс замер. «Похвально» у Виерны слышали редко, и всякий раз это было не про тебя.
— Адептка Сол. Где были вы?
Айра встала — руки без ящика — и сложила их за спиной: на улице так стоят перед тем, кто может ударить, а здесь — перед тем, кто может спросить.
— В поле, госпожа декан.
— В поле была адептка Ир. Я спрашиваю второй раз.
Врать Виерне она не пробовала с первой осени — не потому, что не умела: Виерна умела лучше. Оставалось то, что она умела всегда: сказать правду так, чтобы сошла за шутку.
— Здесь. Топила печи.
На задней лавке кто-то хихикнул.
— Кому?
— Гостю.
На задней лавке стало тихо.
— Пять дней, — проговорила Виерна. — Пять дней вас не видел никто. Ни в поле, ни здесь. Я принимаю практику давно, адептка. Тише этой не было. — Пауза. Лишней полсекунды в ней не было, зато была вся осень. — Похвально.
Айра села: осенью она провалила этот предмет при всех — «от вас я ожидала большего».
Провалила, когда стояла на виду. Сдала, когда меня не было. Вот и вся наука Тени, если разобраться: не приходи, и будешь лучшей.
— И ещё, — сказала Виерна. — Смотрительница. Она на вас по-прежнему. Снимается?
— Не снимается, госпожа декан.
— Тогда ваша. Носите.
— Смотрительница?!
Это было с задней лавки. Торп стоял — вскочил — и глядел на неё, как на дверь, которая всю осень была стеной.
— Это… вы?!
— Адепт Торп. На приёмке молчат.
— Но я же… я же всем… — Торп сел. Встал. Сел опять. — Я же про вас всей академии…
— Всё правильно говорили. — Айра пожала плечами. — Особенно про то, что ночами не сплю.
— Правда?
— Ни в одном глазу.
Торп сел окончательно. Мельницкие такое переживают тяжело: у них, как ни крути, всё на счету.
— Числюсь при ней, — добавила она ему тише, по-соседски. — Состояли в переписке. Теперь вот — лично.
— Практика принята, — заключила Виерна. — Первый курс свободен. Второй тоже. Адепт Тевр, задержитесь. Кольцо чьё?
— Гурта, госпожа декан.
— Гурт берёт?
— Не берёт.
— Тогда перестаньте хотеть его отдать. Само сойдёт.
— Я пытаюсь!
— Вот этого как раз не надо.
Непогода кончилась к обеду так же, как пришла: разом, будто её позвали обратно. Небо распахнулось, солнце ударило по мокрому, и двор, пока академия сидела за мисками, взялся льдом.
Лёд лёг на всё: на камень двора, на колодец, на дверь-лавку, на поленницу, на ковш. Каменные стояли посреди двора в стекле. Иней на плечах отвердел, дождь застыл поверх гладкой коркой, и лист «Хода нет» вмёрз Ковшовому под ладонь так, что слова читались сквозь лёд, а отодрать их оттуда не взялся бы никто до весны.
Они стояли на полушаге — на том же самом. Это она проверила раньше всего остального и не выдохнула: выдыхать было рано, шаг они делали ночью.
Прачка подошла первой, с ведром, по привычке, и первой приложила ладонь.
— Схватило, — определила она. По льду, по мокрому — так она определяла всё, и всё у неё выходило по-своему верно. — По мокрому мороз. До весны не отпустит.
— А если оттает?
— Так то весна и будет.
Двор в это поверил за четверть часа: лёд — он и есть лёд, это знает всякий, кто ронял зимой ведро в колодец. Лектор Эйн вышел с хроникой под локтем, поглядел на каменных и записал на полях: «Зимуют стоя. Как и положено основателям». Айра стояла у поленницы и держала при себе то, чего двор не знал: право на вещь в коробе со вчерашней ночи было на двоих, и что на это скажет стража — лёд не лёд, — узнать можно было только ночью.
У столба с доской фонда возмещал Тевр. Самого Тевра видно не было, зато кучки на рогоже перед ним были видны все до медяка, и по рукам они разъезжались будто сами собой.
